Сад костей
Шрифт:
— Во Франции прекрасно понимают, что необходимо для всеобщего блага. Медицинские учебные заведения Парижа имеют открытый доступ в благотворительные больницы. Студенты могут использовать для занятий столько трупов, сколько необходимо. Да, вот где надо изучать медицину!
Служанка вернулась, неся напитки и блюдо с дымящимися устрицами, все это она поставила на стол.
— Доктор Крауч, — обратилась служанка к врачу. — Один джентльмен хочет поговорить с вами. Говорит, что его жене пришло время рожать и она очень страдает.
Крауч оглядел таверну.
— Какой джентльмен?
— Он ожидает на улице, в экипаже. Вздохнув,
— Похоже, я вынужден вас покинуть.
— Может, мы составим вам компанию? — предложил Венделл.
— Нет, нет. Нельзя позволить, чтобы устрицы пропали. Увидимся утром в палате.
Доктор Крауч направился к двери, а четверо студентов, не теряя времени даром, набросились на угощение.
— Вы знаете, он прав, — заметил Венделл, вытащив сочную устрицу. — Нужно учиться в Париже, и доктор Крауч не единственный, кто говорит об этом. Нам не повезло. Доктор Джексон убедил Джеймса закончить обучение именно там, да и Джонни Уоррен скоро отправится в Париж.
Эдвард презрительно фыркнул:
— Если у нас такое дрянное образование, почему вы все до сих пор здесь?
— Мой отец считает обучение в Париже излишней расточительностью.
Для него это всего лишь расточительность, подумал Норрис. Для меня же — нечто недостижимое.
— А ты разве не хочешь поехать туда? — удивился Венделл. — Стать учеником Луи и Шомеля [5] ?
Разглядывать свежие трупы, а не полузасоленные образцы, которые прогнили почти до костей? Французы понимают толк в науке. — Он положил на блюдо пустую устричную ракушку. — Именно там и нужно изучать медицину.
5
Луи, Пьер Шарль Александр (1787–1872) и Шомель, Огюст Франсуа (1788–1858) — французские врачи и преподаватели медицины
— Когда я поеду в Париж, — усмехнулся Эдвард, — ничего изучать я там не стану. Разве что женскую анатомию. А ее можно изучать где угодно.
— Хотя и не так всесторонне, как в Париже, — улыбнулся Венделл, вытирая с подбородка горячий устричный сок.
— Если, конечно, верить историям об энтузиазме француженок.
— При наличии туго набитого кошелька энтузиазм можно купить где угодно.
— Значит, и у таких коротышек, как я, есть надежда. — Венделл поднял свой бокал. — Эх, похоже, у меня родился стих. Ода французским дамам.
— Нет, только не это, — простонал Эдвард. — Давайте сегодня обойдемся без виршей!
Эта фраза не рассмешила только Морриса. Разговоры о Париже, о женщинах, которых можно купить, разбередили его глубокую детскую рану. «Мать оставила меня ради Парижа». И кто же тот мужчина, что заманил ее туда? Хоть отец и отказывался говорить об этом, Норрис в конце концов пришел к неизбежному выводу: конечно же, без мужчины не обошлось. Софии едва исполнилось тридцать, умной, жизнерадостной красавице приходилось сидеть на ферме в тихом Белмонте. Она встретила его во время поездки в Бостон — но когда именно?
Что он пообещал Софии, какую награду предложил за то, чтобы она бросила сына?
— Ты ужасно молчалив сегодня, — заметил Венделл. — Это из-за беседы с доктором Гренвиллом?
— Нет, я же рассказал тебе. Мы говорили о Розе Коннелли.
— А! Эта ирландка, — поморщившись, проговорил Эдвард. — Мне кажется, у господина
— Не понимаю, как можно говорить про нее такое! — возмутился Норрис. — Ты ведь совсем ее не знаешь.
— В тот день мы все были в родильной палате. Она не выказала ни капли уважения доктору Краучу.
— Но это не значит, что она воровка.
— Это значит, что она неблагодарная девица. А это почти одно и то же. Эдвард положил на блюдо пустую устричную ракушку. — Помяните мое слово, джентльмены. Скоро мы кое-что узнаем о Розе Коннелли.
В тот вечер Норрис выпил лишнего. Он ощущал это, неровно бредя вдоль реки по направлению к дому, желудок юноши был набит устрицами, а лицо раскраснелось от бренди. Норрис великолепно поужинал, он не ел так со дня приезда в Бостон. Сколько же было устриц — он даже и не думал, что сможет съесть столько! Но тепло, которое принес с собой алкоголь, не спасало от пронзительно холодного ветра, дувшего с реки Чарлз. Он подумал о трех коллегах, направлявшихся в свои превосходные жилища, и представил себе, какой яркий огонь и уютные комнаты их ожидают.
Его башмак зацепился за булыжник, выступающий из мостовой, и Норрис, споткнувшись и начав падать, с трудом удержал равновесие. Покачиваясь, обомлевший от выпитого юноша остановился на ветру и устремил взор на другой берег реки. На севере, у противоположного конца моста Тюремного мыса призрачно светились окна городской тюрьмы. А на западе, на мысу Личмира виднелись огни другого острога. Вот уж действительно вдохновляющее зрелище — со всех сторон тюрьмы, словно напоминание о том, как низко можно пасть. Бывший джентльмен становится простым торговцем, подумал юноша, стоит лишь допустить просчет в делах или оказаться неудачником в картах. Лишился хорошего дома и экипажа — раз! — и превратился в обыкновенного цирюльника или колесного мастера. Еще один просчет или безнадежный долг — и оказываешься на улице в нищенских лохмотьях, торгуя спичками или занимаясь чисткой ботинок за пенни. Ну а если допустишь еще один просчет, вот тогда придется тебе дрожать в камере на мысу Личмира или таращиться сквозь прутья решетки в Чарлзтауне.
А уж оттуда можно сделать лишь один неверный шаг — на этот раз в могилу.
Да, мрачная картина, но она подпитывала честолюбие Норриса. Вперед его толкали не соблазн наесться устрицами вдоволь и не пристрастие к телячьей коже и бархатным воротникам. Нет, ему помогал вот такой взгляд в противоположную сторону — за край пропасти, взгляд на то, как можно пасть.
Я должен учиться, решил он. Еще не очень поздно, и я пьян не до такой степени, что не смогу прочитать очередную главу Вистара и получить еще кое-какие знания.
Однако, забравшись по узкой лестнице на свой холодный чердак, Норрис почувствовал такую усталость, что у него не хватило сил открыть учебник, лежавший на столе у окна. Чтобы сэкономить свечи, он ходил по комнате в темноте. Лучше, не тратя свет, проснуться пораньше, когда голова будет свежее. Когда можно будет читать без свечи. Норрис разделся в тусклом ночном сиянии, проникавшем из окна, глядя на больничные владения, он развязал шейный платок и расстегнул жилет. Там, вдалеке, за черным полем, в больничных окнах подрагивал свет.