Сад Финци-Контини
Шрифт:
— Оставь приданое в покое. Если бы мы любили друг друга, ты думаешь, приданое имело бы значение?
— Ты прав, — согласился отец. — Ты совершенно прав. Я тоже, когда в одиннадцатом году сделал маме предложение, не думал об этих вещах. Но и времена были другие. В будущее можно было смотреть с определенной уверенностью. Хотя это самое будущее и оказалось совсем не таким радостным, как мы мечтали, — мы поженились в пятнадцатом году, ты ведь знаешь, когда война уже началась, и я сразу же ушел добровольцем… Общество тогда было другим. Это было общество, которое гарантировало… Кроме того, я получил диплом врача, а ты…
— Что я?
— Ты медицинскому факультету предпочел филологический. Ты ведь помнишь, когда нужно было решать, я тебе никоим образом не мешал. Тебе это нравилось,
Я покачал головой.
— Тогда это еще хуже! — продолжал он. — Гораздо хуже! Конечно же ничто, даже сейчас, не может помешать тебе продолжить самостоятельные научные исследования, может быть, однажды обстоятельства изменятся и перед тобой откроется творческий путь литературного критика… такой, как у Эдоардо Скарфольо, Винченцо Морелло, Уго Ойетти, или даже… почему бы и нет, писателя или, — тут он улыбнулся, — поэта… Но именно поэтому, как мог ты, когда тебе только двадцать три года, когда перед тобой еще столько нерешенных проблем, как ты мог думать о женитьбе, о том, чтобы создать семью?
Он говорил о моей будущей литературной карьере как о прекрасной и манящей мечте, которая не может воплотиться во что-нибудь конкретное, реальное. Он говорил о ней, как будто мы оба уже умерли и откуда-то из бесконечного пространства и времени обсуждаем жизнь, все события в моей и его жизнь, которые могли произойти, но так и не произошли. «Могут ли договориться Гитлер и Сталин?» — спросил я себя в этот момент. И ответил: «Да, весьма вероятно, что они договорятся».
— Но даже если мы оставим все это в стороне, — продолжал мой отец, — и это, и еще массу вещей, позволишь ли ты мне высказаться откровенно, дать тебе дружеский совет?
— Конечно, говори.
— Я прекрасно понимаю, что, когда человек, особенно в твоем возрасте, теряет голову из-за девушки, он не способен трезво рассуждать… Я также прекрасно понимаю, что ты с твоим незаурядным характером… и не подумай… когда два года назад этот несчастный доктор Фадигати…
С тех пор как Фадигати не стало, мы дома о нем не упоминали. Какое отношение имел к этому Фадигати? Я посмотрел на отца недоуменно.
— Дай мне сказать! — заторопился он. — Твой темперамент (я думаю, что ты унаследовал его от бабушки Фанни), твой темперамент… ты слишком чувствителен и никогда не удовлетворяешься тем, что имеешь, ты всегда чего-то ищешь… — Он не закончил. Жестом он дал понять, что говорит о каком-то идеальном мире, о химерах. — Прости меня, — снова заговорил он, — но Финци-Контини, они не подходят нам… они не для нас… Женившись на девушке из такой семьи, ты рано или поздно пожалеешь… Да, да, — настойчиво повторил он, торопясь высказаться и опасаясь моих возражений, — я никогда не скрывал своего мнения, ты знаешь, как я всегда к ним относился. Они не такие, как мы… они не похожи на евреев. Ах да, я знаю, Миколь тебе и нравилась как раз поэтому… потому, что она всегда была на ступеньку выше нас, по крайней мере на социальной лестнице. Но послушай меня, лучше, если все так и кончится. Недаром говорят: «Жену и быка не бери издалека». А она как раз издалека, даже если ты так не думаешь. Очень издалека.
Я снова опустил голову и уставился на руки, которые держал ладонями вверх на коленях.
— Это пройдет, — продолжал отец, — пройдет, и гораздо быстрее, чем ты думаешь. Поверь, мне очень жаль, я представляю, что ты сейчас чувствуешь. И знаешь, я тебе немного завидую. В жизни, если ты действительно хочешь понять, разобраться, как она устроена, ты должен хотя бы раз умереть. И раз уж жизнь так устроена, лучше умереть молодым, когда есть еще время возродиться, начать сначала… Гораздо хуже понять это в старости. Как тогда быть? Ведь времени, чтобы начать с нуля, уже нет! Нашему поколению трудно пришлось и еще труднее приходится сейчас. В любом случае, слава Богу, что ты молод. Пройдет несколько месяцев, ты и думать забудешь, что все это было. Может быть, будешь даже рад. Почувствуешь себя богаче, может быть, более зрелым…
— Будем надеяться, — прошептал
— Я счастлив, что смог все тебе высказать, что снял с души эту тяжесть… И еще один, последний, совет. Можно?
Я кивнул.
— Не ходи больше к ним. Начни заниматься, займись чем-нибудь, найди частные уроки, я слышал, на них сейчас большой спрос… Не ходи туда больше. В конце концов это будет по-мужски.
Он был прав. В конце концов это было по-мужски.
— Я постараюсь, — сказал я, — поднимая глаза. — Я сделаю все, что в моих силах.
— Вот и хорошо! — Он посмотрел на часы. — Иди-ка ты спать, тебе нужно выспаться. Я тоже постараюсь уснуть.
Я встал, наклонился его поцеловать, но вместо этого прижался к нему и долго стоял так, молча и нежно обнимая его.
Вот так я и отказался от Миколь.
На следующий день, вечером, верный обещанию, данному отцу, я не пошел к Малнате, потом была пятница, но я не появился в доме Финци-Контини. Прошла неделя, первая из длинной череды недель, когда я не встречался ни с кем, ни с Малнате, ни с другими. К счастью, меня никто не искал — это мне, конечно, помогло. Иначе я бы не удержался и снова оказался бы в ловушке.
Дней десять спустя после нашей последней встречи, числа двадцать пятого того же месяца, мне позвонил Малнате. Раньше он никогда не звонил, и, поскольку не я ответил по телефону, у меня был соблазн сказать, что меня нет дома. Но я взял себя в руки. Я чувствовал себя достаточно сильным, чтобы если не встретиться, то хотя бы поговорить с ним.
— С тобой все в порядке? — спросил он. — Я уже начал беспокоиться.
— Я уезжал.
— Куда? Во Флоренцию? В Рим? — спросил он не без иронии.
— На этот раз чуть дальше, — ответил я, тут же пожалев о слишком патетическом тоне своего голоса.
— Хорошо. Я не собираюсь угадывать. Увидимся?
Я сказал, что вечером занят, но завтра зайду к нему в обычное время, только не надо меня ждать, если я опоздаю. Тогда увидимся прямо у «Джованни». Он ведь пойдет ужинать к «Джованни»?
— Наверное, — сказал он сухо. А потом — Ты слышал новости?
— Да, слышал.
— Ты только подумай! Приходи, слышишь, нам нужно это обсудить.
— Тогда до свидания, — сказал я мягко.
— До свидания.
Он повесил трубку.
На следующий вечер, сразу после ужина, я сел на велосипед и поехал к ресторану. Остановился я в сотне метров, потому что хотел только посмотреть, там ли Малнате. Когда я удостоверился, что он там (он, как всегда, сидел за столиком на открытом воздухе в своем неизменном кремовом колониальном костюме), то вместо того, чтобы присоединиться к нему, повернул назад и остановился на одном из трех подъемных мостов замка, как раз напротив «Джованни». Я рассчитал, что с этого места смогу наблюдать за ним, не боясь, что он меня заметит. Так и получилось. Прижавшись грудью к каменному парапету, я долго смотрел, как он ест. Я смотрел на него, на других посетителей, сидевших за столиками вдоль стены, на быстро снующих туда-сюда официантов в белых куртках, и мне казалось, что я, свесившись в темноте надо рвом, наблюдаю за каким-то театральным действом, что я тайный зритель какого-то приятного, но бессмысленного спектакля. Малнате тем временем перешел к фруктам. Он нехотя отщипывал виноградины от большой кисти и время от времени поглядывал на улицу, очевидно ожидая, что я вот-вот появлюсь. Когда он поворачивал голову направо и налево, стекла его больших очков («очечищ», как говорила Миколь) нервно поблескивали. Покончив с виноградом, он знаком подозвал официанта и что-то сказал ему. Я подумал, что он просит счет, и уже приготовился уезжать, но тут увидел, что официант возвращается с чашкой кофе. Он выпил его одним глотком. Потом достал из одного из нагрудных карманов своей колониальной куртки что-то очень маленькое, скорее всего, блокнотик, и начал что-то писать карандашом. Черт возьми, что он там пишет? Я улыбнулся, подумав, что он тоже может писать стихи. И тут я его оставил. Он был совершенно поглощен своим занятием, только изредка отрываясь от блокнота, чтобы посмотреть налево и направо, или же поднимая глаза к звездному небу, как будто в поисках идей и вдохновения.