Сад чародея
Шрифт:
— Я так привыкла, мама, — оправдывалась Маришка.
— Привыкла, говоришь… Но я-то тебя учила совсем по-другому! Выходит, чему мать учит — это тебе не важно! Не ожидала я этого от тебя, Маришка.
После обеда они продолжили разговор. Прабабушка провела руками по Маришкиному лицу и сказала.
— Слушай, Маришка, да у тебя же усы! Как же так — ты ведь женщина! И тебе только семьдесят. Ладно бы ты была такой же старой, как я, но чтобы в твоем возрасте! Ты всегда была как мальчишка, и играть с ними тоже больше любила, чем шить одежду куклам. Я тебя еле замуж выдала, потому что ты всегда была словно маленький жеребенок. А теперь у тебя
Больше старушке нечего было сказать, и, поскольку Маришка тоже молчала, пристыженная, они больше не касались этой неприятной темы.
Потом заговорили о внуках. В основном все они неудачно женились или вышли замуж за бедняков. Перешли на правнуков. Один из них два года назад получил аттестат зрелости, и у него уже есть ребенок где-то в Пеште. Затем прабабушка, по секрету, рассказала, что он играет в лотерею, и даже однажды выиграл обратно цену билета.
— Все это сплошной обман! — заявила на это Маришка, у которой и такого везенья еще не случалось.
Медленно наступал вечер. Каталин принесла лампу с зеленым абажуром, и Маришка, которая до сих пор не проявляла особенной чувствительности, неожиданно расплакалась. Но плакала она недолго, стыдясь перед прабабушкой. И, наконец, призналась, что вызвало ее слезы:
— Я просто вспомнила… вот эта зеленая лампа была у нас, когда я была еще маленькой. И когда я венчалась, она горела там, на шкафу.
— Да это же совсем не та лампа! — сказала, смеясь, прабабушка. — Ту два года назад разбила Эржи. Абажур разбила. Ты что, Маришка, не помнишь, что у той абажур был пестрый? После ужина мы долго молчали. Помыв посуду, Каталин тоже вошла в комнату, чтобы послушать наши разговоры. Тогда Маришке пришла идея. Она сняла гитару и начала скорее приговаривать, чем петь.
К нам ты прилетаешь Из нездешних стран…Но поскольку выходило не очень хорошо, прабабушка ее прервала. Напрасно Маришка пыталась начать снова. Ничего не получалось. И прабабушке пришлось показать пример.
Тоненьким голоском, держа в руках дребезжащую гитару, слепая старушка запела:
К нам ты прилетаешь Из нездешних стран Все что обещаешь, — Слепота, обман. [1]1
Чоконаи В-M. К надежде. Перевод К. Чуковского. Антология венгерской поэзии, M., 1952. С. 95.
Потом они спели вместе, и Маришка снова выучила эту песню — на том же месте, так же как когда-то, шестьдесят лет назад.
Музыка нагнала на них сонливость, и вскоре они стали готовиться ко сну.
Маришку устроили на диване. Прабабушка — ее голос был хорошо слышен из-за двери —
— Ты еще молодая, тебе и диван сойдет.
И они долго смеялись. Потом поцеловали друг друга, Маришка задула лампу, и обе улеглись спать.
Через десять минут из комнаты доносился лишь тихий, перебивающий друг друга храп на два голоса.
Героическая
Перевод О. Якименко
От сестер и кузин — тех, что посещают балы, да и от прочих своих знакомых барышень (все они отличаются тем, что терпеть не могут запах одеколона «Шипр», который им уже не раз удавалось унюхать, с хохотом распахнув мое пальто) я не раз слыхал о бароне, мол, есть такой старший лейтенант из гусар, и, в придачу, отлично танцует.
Как соберутся после бала, протанцевав ночь напролет, как начнут шептаться в малой гостиной, только и слышно:
— Барон.
— Да уж, барон!
В ленивой полутьме сумерек, среди сонных, растрепанных девушек с бледными лицами словно пролетало мимолетное дуновение сладострастной мечты. Девушки оживлялись, восхищались статью барона, его умением танцевать, синим сукном его доломана, на которое самая молодая из моих кузин, белокурая Юдит, однажды даже приклонила голову — лишь на секунду, попробовать, какое мягкое. Об этом я узнал не далее как вчера от Ирен, тетушки Юдит, рассказавшей мне об этом со словами «и такое теперь бывает».
На самом же деле, когда мне представили барона, я сразу понял, что к типу пошлого офицера — героя бала — он не относится. Идеально подогнанные лаковые сапоги щелкали по асфальту так, что у понимающего в подобных делах перехватывало дух: невозможно было на лету найти анатомическое объяснение этой невыразимо легкой и благородной походке. На маленьком, бледном лице выделялся нос совершенно гениальной формы. Глаза — обычные серые глаза, щеки чисто выбриты, кончики тонких губ опущены вниз (немного, совсем чуть-чуть, вызывающе чувственно). Волосы русые, расчесаны на пробор.
Я хорошо рассмотрел барона. Когда он прошел мимо, в нос ударил запах его одеколона. Парфюм он использовал особый; в первый момент его аромат показался мне удивительно вкусным, у меня в носу словно проснулся какой-то прежде дремавший рецептор — затем действие запаха медленно прошло, и в финале можно было лишь догадываться о его присутствии, словно ловить звук негромкого, постепенно удаляющегося струнного оркестра.
Барон мне очень понравился, хотя — не стану отрицать — изначально я был настроен к нему крайне враждебно. Я слышал много похвальных слов в его адрес (что, само по себе, уже возмутительно), доходили кое-какие слухи, мол, барон не интересуется дамами, только барышнями, молоденькими девушками в белых платьях, а они задыхаются от восторга, стоит им взглянуть в его серые глаза, — холодная дрожь пробегает по нежным спинам, и руки до локтей покрываются мурашками.
…Потом я узнал, почему барон выливает на себя такое невозможное количество одеколона.
Но сообразил я это лишь тогда, когда фигура барона стала мне понятна целиком и полностью. Этот человек хотел красиво провести последние дни свое жизни — до смерти ему оставалось несколько месяцев — и сам себе придумал всю эту историю. Решил работать на контрасте. Перед лицом неумолимой смерти барон отправился к юным хохотушкам, любопытным и жадным до жизни. От девичьих тел ему ничего было не нужно, ведь каждая третья капля его крови уже была мертва, достаточно было завоевать их души.