Сад чародея
Шрифт:
Как только часы на городской башне неторопливо отбили полночь, мальчики принялись собираться. Они зажгли светильник, младший Витман взял плоскогубцы, стамеску и фонарик, старший — только раскрытый карманный нож с длинным лезвием. Он пошел первым. Братья спокойно и уверенно прокрались через столовую, затем старший мальчик вышел вперед и открыл дверь в спальню госпожи Витман. Створка даже не скрипнула. Мальчики облегченно выдохнули. Мать спокойно спала лицом к стене, видна была только ее полная, широкая спина в ночной сорочке.
Старший Витман занес нож, чтобы разбить стеклянную дверцу
— Ну, вот и все, — сказал старший, — теперь нужно забрать вещи.
Они достали из шкафа драгоценности: браслеты, броши, кольца, часы и длинную золотую цепочку от них. Спокойно выложили добытые сокровища на стол, разложили и без споров разделили между собой.
— Давай скорее, нам еще нужно успеть умыться и переодеться.
Они вернулись в свою комнату, вымыли руки и вылили за собой воду, но переодеваться не пришлось — на одежде не осталось ни следа крови. Затем они снова вернулись на место. Младший мальчик открыл окна центральной гостиной в доме и остался там, дожидаясь старшего брата, который изнутри закрыл спальню госпожи Витман и перелез через окно по карнизу в другую комнату.
Снаружи стояла непроглядная темнота, было мертвенно тихо, но нужно было спешить — часы на башне пробили уже час, а братья хотели еще выспаться перед школой. Мальчики разделись, улеглись в кровать и, спустя пару мгновений, уже крепко спали, вымотанные переживаниями этой ночи.
Утром их разбудила горничная, которая всегда приходила ровно в половине седьмого. Она уже привыкла, что госпожа Витман встает в десять, и даже не стала заходить в ее комнату. Прибравшись в столовой, служанка растолкала мальчиков, те быстро умылись, позавтракали и исчезли, унеся все сокровища в карманах.
— Пойдем туда перед школой!
— Да!
— Нельзя опаздывать на уроки.
— Конечно, особенно сегодня.
— Все равно в одиннадцать нас позовут домой.
— Идем быстрее.
Дверь в заветный дом была открыта. Братья прошли по коридору до двери нужной комнаты и, никого не встретив, заглянули внутрь. Ирен крепко спала, лицо ее раскраснелось. Мальчики стянули с нее одеяло и поцеловали, вытащили из карманов драгоценности и принялись выкладывать их девушке на живот, на грудь, на бедра.
— Смотри, что мы принесли.
— Это все тебе.
Девушка с трудом пришла в себя, но все же улыбнулась, прижала к себе головы двух маленьких преступников, поблагодарила за визит и отвернулась к стенке.
— Мы придем сегодня или завтра.
Братья попрощались и поспешили в школу.
Барышня
Перевод
Посвящается профессору Моравчику
Получил письмо от Фюлёпа, написанное неразборчивым, путаным почерком паралитика, с просьбой приехать непременно и как можно скорее.
Обычно я навещал его раз в две недели. Поначалу, когда он заселился в санаторий полтора года тому назад, я приезжал чаще. Но потом, после многократных встреч с его женой, прелестной цветущей женщиной, я заметил, что бедняга Фюлёп ревнует, когда мы уходим вдвоем. Я стал посещать его реже и только в тех случаях, когда знал, что жены не будет рядом.
На самом деле, никакого повода для ревности не было. С его красавицей-женой я всегда прощался непосредственно у выхода из дома.
Фюлёп очень любил свою супругу. Женился он поздно, в тридцать пять лет, и, как все ненасытные, бледные неврастеники, выбрал себе крупную девушку, благоухающую нежными ароматами блондинку с пышными формами, голубыми глазами и кожей цвета слоновой кости. Очень скоро ее полные красные губы приобрели своеобразный страстный изгиб. Фюлёп сходил по ней с ума — порвал с друзьями, перестал бывать в обществе, проводил с женой каждую свободную минуту. Из-за этого я немного презирал Фюлёпа и испытывал к нему легкую жалость.
Когда его разбил паралич, жалости стало больше, а презрение ушло.
Состояние его и вправду было плачевно.
Однажды солнечным, хмельным весенним вечером Фюлёп в моем присутствии ухаживал за женой, стараясь ей угодить. Весь красный, заикаясь и злясь сам на себя за постоянные оговорки, он называл супругу дорогушей и золотцем, самой прекрасной женщиной на свете и делал мне рукой знаки, чтобы я вышел из комнаты. Жена испуганно умоляла меня взглядом, чтобы я не оставлял ее наедине с больным. Здоровую, нормальную женщину трясло от страха. Я бы простил ей этот страх, но прекрасно видел, что причиной его был бессердечный, злой эгоизм. Видимо, она никогда по-настоящему не любила Фюлёпа, если теперь не хотела признать необходимость героически выносить мужнины поцелуи.
В тот момент мне стало это совершенно ясно, и я вышел из комнаты, чтобы дать женщине понять, что я думаю. Через две минуты я услышал, как она вызывает сиделку.
После того случая Фюлёп больше не говорил о жене, не интересовался ею, не смотрел на нее, не просил подать ему руку, чтобы погладить. Симпатичная сиделка его тоже не занимала, хотя поначалу он нередко обращал мое внимание на ее внешние достоинства.
Получив письмо, я после обеда направился к Фюлёпу.
Что-то в нем изменилось — я сразу заметил. В приятных, мужественных чертах появилось нечто детское, восторженное. Лицо разгладилось и наполнилось какой-то одухотворенной радостью. Любезность сочеталась в нем с торжественностью.
— Друг мой, ра-рад, очень рад, что-что ты пришел. Хо-хотел тебе ко-кое-что рассказать.
Со счастливой улыбкой Фюлёп сжал мне руку.
— Друг мой, — продолжил он, — с неделю назад я заметил, что у меня тут кое-кто появился. Одна барышня. Очень, очень красивая.