Саблями крещенные
Шрифт:
На изгибе дороги, уводящей обоз за выступ гранитного утеса, д’Артаньян придержал коня и в последний раз взглянул на стены замка. Теперь он казался далеким, как смутные воспоминания полузабытого сна, и нереальным, словно очертания горного призрака.
Шестеро воинов-саксонцев, во главе с Отто Кобургом, следовавших за ним в качестве личной охраны, тоже остановились, и тут же взметнулась вверх и огласила небеса воинственным кличем боевая труба второго из рода Кобургов — Карла.
С надворной башни таким же прощально-призывным гимном отозвалась труба привратника. И в ту же минуту у ворот
Д’Артаньян не мог разглядеть внешности этого всадника, но интуитивно догадался, что это баронесса фон Вайнцгардт. Не сдержав своего слова не провожать его, она все же придерживалась ритуала проводов, а значит, оттуда, с вершины базальтовой скалы, еще могла видеть обоз проходящим по мосту и даже, какое-то время, движущимся по той стороне реки.
— Лили, — с грустью прошептал д’Артаньян, все еще всматриваясь в размытый утренней дымкой и дорожным плащом абрис всадницы. — Вы все так же божественно прекрасны, Лили… — возрождал он в своей возбужденной фантазии такое видение прекрасного, подобного которому не дано возродить, возможно, никому из мужчин этого бренного мира. — Но эти проклятые дорога, Лили, — тронул он поводья, направляя коня вслед за удаляющимся обозом, который замыкали мушкетеры. — Всему виной только эти проклятые дороги…
В последний раз огласив окрестности воинственным кличем труб, саксонцы дробно отбарабанили копытами тяжелых боевых коней по каменистому участку дороги и растворились в долине, чтобы еще до приближения к мосту возродиться в авангарде отряда.
— Вчера, когда вы решили остановиться в замке, я был возмущен, — только сейчас, оглянувшись на прокуренный мужественный голос, лейтенант мушкетеров обнаружил, что рядом с ним почему-то задержался капитан Стомвель. Хотя должен был находиться во главе обоза.
— Я это почувствовал, капитан.
— Однако сегодня, будь на вашем месте, я бы долго и угрюмо думал, прежде чем решиться оставить… — он кивнул в сторону всадницы, но, прожевав несколько невнятных слов, произнес: — Эти благословенные металлом и нежностью стены. Долго и трагически думал бы. Это я вам говорю, капитан Стомвель.
— Охотно верю, капитан. Как раз в эти минуты я тем и занимаюсь, что «долго и трагически думаю».
— Почему здесь, а не в стенах Вайнцгардта? Будь я на вашем месте…
— …Вы не смогли бы оставить замок, даже оставаясь на своем собственном месте.
— Это я вам говорю, капитан Стомвель, — самодовольно рассмеялся командир обозной охраны, не пытаясь скрывать того, насколько понравилась ему юная владелица замка. — Иначе перестал бы уважать себя.
По простоте своей капитан не понимал, что для д’Артаньяна его слова прозвучали подобно удару хлыста по щеке. Ни одна перчатка, брошенная в лицо, не заставила бы мушкетера с такой горечью развернуть коня и рвануться туда, к скале, с которой прощально глядела ему вслед юная баронесса. Прорываясь через кусты, его чалый чуть не споткнулся о круп убитого вчера в схватке под стенами замка коня, и стая пирующего воронья взметнулась вокруг всадника и понеслась к замку, словно радовалась появлению новой жертвы.
Ритуальное
— Я поступил бы именно так, лейтенант, как вы себе это представляете! Иг-го-го, я поступил бы именно так! И никакая сила не удержала бы меня. Никакая! Это я вам говорю, капитан Стомвель!
— Вам бы пришлось слишком долго выслушивать все то, что мог бы сказать я, лейтенант королевских мушкетеров д’Артаньян, — прорычал в ответ граф, совершенно не надеясь, что будет услышан этим самодовольным, нагловатым драгуном.
Конь теперь нес его напрямик, срезая причудливый петлеобразный изворот едва утоптанной тропы. И когда на осыпи, у подножия небольшого пригорка, он неожиданно остановился и взбудораженно захрапел, д’Артаньян не мог не вспомнить, что именно здесь, на этом месте, его должен был застрелить вчера барон Михаэль Вайнцгардт. Пуля прошла у подбородка, подарив ему не только жизнь, но и те несколько секунд, что потребовались позарившемуся на замок сестры немецкому аристократу, чтобы выбросить пистолет и схватиться за меч, который барону уже не понадобился…
«Это и есть вещий знак, — сказал себе граф. — Черная метка неба. Конь споткнулся на этом месте о «черную метку», чтобы напомнить, в чьей воле и судьба твоя, и сама жизнь».
— Я понимаю, что не должна была выезжать за ворота замка, — саксонская надменность на лице баронессы каким-то странным образом сочеталась с лукавой улыбкой едва проснувшегося и все еще полусонного ребенка. — Но не смогла. Не сердитесь на меня, граф?
— Клянусь пером на шляпе гасконца.
— Но вы все же вернулись. С вашей стороны это благородно.
— Мне страшно оставлять этот замок. Чувствую себя офицером, уводящим своих солдат из крепости в то время, когда к ней приближается вражеская армия.
— Убив барона Михаэля фон Вайнцгардта, вы обезопасили мой замок минимум лет на двадцать, — гордо вскинула подбородок Лили. — И если я все же чувствую себя покинутой в нем на произвол судьбы, то вовсе не из-за страха мести со стороны родни моего кузена.
— Вы божественны, Лили. — Теперь они стояли лицом к лицу, стремя к стремени. Обняв девушку за талию, лейтенант нежно прикоснулся щекой к ее щеке. Он давно заметил, что не стремится к плотской близости с баронессой. Оказывается, и такого вот прикосновения вполне достаточно, чтобы почувствовать себя на вершине блаженства, да простятся ему все те женщины, чьи тела он познал и чьи еще только предстоит познать в будущем.
— Мне бы хотелось всегда оставаться для вас божественной, граф. Причем только для вас, и только божественной.
Все, что говорила Лили, она говорила с такой непростительной серьезностью, что поиск наигранности в ее словах показался бы мушкетеру кощунственным. Как кощунственными казались ему собственные слова и та легкость, с которой он до сих пор, глядя в глаза женщинам, обещал и клялся, клялся и обещал, уверял и раскаивался. Но что поделаешь? В конечном итоге это и есть прочерченная судьбой от первого вздоха до смертельного вражеского клинка, от улыбки до пули, бренная и святая в своей неподражаемой греховности жизнь воина.