Саблями крещенные
Шрифт:
Сойдя с помоста, они вдруг услышали совершенно незнакомую им речь, зарождавшуюся в окаймлении могучего протоиерейского баса:
Отче наш, великий и праведный! Воизмени гнев свой яростный На милость христианскую: Спаси землю свою святокровную Украйну И народ ее грешномуче-ни-чес-кий!..Раздуваемый утренним ветром, медленно разгорался костер. Пламя подползало все ближе и ближе к ногам обреченных. Отблески
— громыхал над побережьем Фландрии все более и более уверенный, святопрестольный бас отца Григория — воина и священника. И, пораженные его могучей слаженной речью, матросы и испанские конники стояли, затаив дыхание. Они очарованно смотрели на чужеземца, и, хотя и не понимали слов, однако ритмика его речи и уверенный, отточенный проповедями голос порождали столь знакомую каждому из них мелодику молитвы, вызывая при этом почти первозданный страх перед словом проповедника, вселившимся в молитву воина.
…Укрепи волю мужей твоих ратных, Дай силы воинам веры святой православной Землю твою, Украйну, отстояти-и-и!Отрекшись от священного сана, он пришел на эту землю, как наемник, отдался в руки врагу, как доброволец, решивший пострадать за свое воинство, и теперь погибал, как мученик. Ему некого было винить в своей огненно-кровавой судьбе, как, впрочем, не винил он и самого себя. Погибая, он не уносил с собой ни люти на врагов своих, ни зла на землю, в которую через несколько минут войдет оставшийся от его тела пепел.
Уходя из погрязшего в войнах, захлебнувшегося в крови сыновей своих, обезумевшего от множества вер и всеобщего неверия мира сего, воин-священник благородно оставлял ему то самое святое, что только способен был оставить — им самим, собственными душой и словом сотворенную молитву.
59
Выстрел, крик раненого и возглас Кара-Батыра: «Графиня-улан, мы здесь!» — слились почти воедино.
— Открывайте! — приказала де Ляфер Ковачу.
— Но дверь горит.
— Я сказала: открывайте! И беритесь за пистолеты. Маркиз! — Диана вдруг поймала себя на том, что ведет себя и действует так, как действовал бы на ее месте князь Одар-Гяур. Он как бы незримо присутствовал здесь, поддерживая и вдохновляя ее.
— Я здесь, графиня. Но они ворвутся сюда.
— Не сюда, а в ад они ворвутся.
Да, теперь она откровенно подражала Гяуру. Как жаль, что его нет рядом. Уж он-то смог бы оценить ее бесстрашие. С ним все выглядело бы по-иному.
Несколькими ударами меча Ковач сумел отодвинуть уже почти раскаленный засов, а потом, захватив дверь крестовиной рукояти, слегка приоткрыть ее. Прижавшись к каменной стене, графиня выглянула и увидела по ту сторону пламени притаившегося в нише воина. Тетиву своего лука она отвела с такой неистовостью,
— Чего вы медлите?! — обратилась к мужчинам, когда воин вышел из ниши, держась обеими руками за вонзившуюся ему в грудь стрелу. — Сражайтесь!
Ничего не ответив, чех метнулся сквозь пламя и тотчас же вступил в схватку с одним из нападавших. Графиня тоже прорвалась через костер, но сделала это неуклюже, поэтому сразу же пришлось упасть на пол, чтобы погасить загоревшуюся одежду. Может, только это и спасло ее от брошенного Артуром де Моле ножа.
Один из воинов графа метнулся к Диане, однако взявшийся за лук Кара-Батыр остановил его в тот самый момент, когда он занес над девушкой свой меч. Разбойник так и упал, упершись острием оружия рядом с лицом графини.
Вырваться из той западни, которую новоявленные тамплиеры устроили сами себе, попытался лишь сам великий магистр. Ему удалось выбраться через окно на крышу пристройки, спуститься по ней и ворваться на конюшню. Но когда он уже сидел верхом, оказавшийся неподалеку конюх храбро бросился на него, пронзил вилами шею коня и отражал удары меча великого магистра, пока не подоспели татары и двое присоединившихся к ним вооруженных слуг маркиза де Норвеля. Поняв, что сражаться с таким количеством воинов бессмысленно, граф, уже слегка раненный в ногу, вынужден был сдаться на милость хозяина замка.
Допрос и суд вершились в небольшом зале, в котором, как заявил маркиз, всегда решались самые важные дела рода де Норвелей. Чтобы придерживаться традиции замка, маркиз приказал развести огонь в камине, а на стол положить два меча, между которыми зажечь двенадцать свечей. Смысла этого ритуала де Норвель не объяснил, но графиня подозревала, что он и сам не знает его, традиции для того и существуют, чтобы каждому новому поколению смысл их становился все менее понятным.
Зато другой ритуал — допроса подсудимого — графине явно импонировал. Артур де Моле стоял на коленях, как и подобает злодею, и связанные за спиной руки его соединялись веревкой, переброшенной через установленный под потолком блок с большим двуруким рыцарским мечом, лезвие которого зависало в нескольких сантиметрах от его головы. Чем больше ослабевали руки подсудимого, тем опаснее приближалось к его темени острие карающего меча.
— Этот злодей потерял всякое право именоваться дворянином. — Два старинных дубовых стула с высокими спинками были установлены на возвышенности, перед которой ждал своей участи обреченный. В то же время обычно негромкий голос маркиза приобретал под сводами зала необычную зычность и казался гласом господним. — Воспользовавшись моим гостеприимством, он нарушил все каноны рыцарства, подло напал на меня, моих слуг и даже гостей. Почти овладев замком, он убивал, грабил и жег, ведя себя так, словно находился не в рыцарском замке подданного Его Величества короля Франции, а в захваченной им крепости сарацинов.
— Очевидно, он только так и способен вести себя, — заметила графиня де Ляфер, воспользовавшись подаренной ей маркизом паузой.
— Поэтому мне не о чем говорить с этим злодеем. Я поступлю с ним, как должен поступить всякий рыцарь и дворянин. Он будет казнен здесь же, в замке, в присутствии всех тех, кто был свидетелем его злодеяний, и, поклявшись на Библии, смогут подтвердить их в присутствии королевского судьи. — Маркиз вновь взглянул на графиню, потом перевел взгляд на чеха и татар.