С ярмарки

Алейхем Шолом

Подняв тощую, костлявую руку с протертым локтем, он сморщил свое и без того сморщенное лицо и, описав носом полукруг, обнажил желтые пеньки своих бывших зубов. Это должно было означать улыбку. Но тут же он снова стал серьезен и, поглядев куда-то вдаль, сквозь очки, почесал у себя за воротником и заговорил о Богрове с уважением:

– Большой человек – Григорий Исакович! Шутка ли сказать, Григорий Исакович! Ого, очень большой человек! Много выше вашего знаменитого поэта Иегалела. Этот крошечный… совсем крошечный! – И он показал рукой, какой Иегалел крошечный.

В это мгновенье отворилась дверь и в комнату вошел маленький, плотный человечек с круглым брюшком и косящими глазами. На первый взгляд рядом с долговязым и худым Дон Кихотом он выглядел как Санчо-Панса, его оруженосец. Не поздоровавшись, Санчо-Панса пробежал мимо собеседников

и скрылся за решеткой в соседней комнате.

– Это он и есть, ваш поэт Иегалел. Можете пройти к нему, если хотите. Не такой важный барин…

Из этих слов, а также из предыдущего сравнения с Богровым, было ясно, что бухгалтер с кассиром живут, как кошка с мышью. Но от этого поэт ничего не потерял в глазах своего пламенного поклонника. В трепете, с бьющимся сердцем Шолом, глубоко почтительный, переступил порог соседней комнатки. Известного поэта он застал в поэтической позе со скрещенными на груди руками, ни дать ни взять – Александр Пушкин или, по Меньшей мере, Миха-Иосиф Лебензон. Он был, видно, в весьма приподнятом поэтическом настроении, так как расхаживал взад и вперед по комнате со скрещенными на груди руками, почти не замечал своего юного почитателя и на его приветствие ответил только сердитым взглядом косящих глаз. Пригласить гостя сесть, расспросить, кто он, откуда, зачем пришел, здесь явно не собирались.

Наивный почитатель был уверен, что таковы все поэты, что Александр Пушкин тоже не отвечал на приветствия. Парню, конечно, не доставляло удовольствия стоять болваном у двери, но ничего не поделаешь. Обидеться ему и в голову не приходило – ведь перед ним не простой смертный, а поэт. Зато несколько лет спустя, когда наивный почитатель сам стал писателем, и не только писателем, но и редактором ежегодника («Еврейская народная библиотека»), и поэт Иегалел принес ему фельетон – его бывший почитатель и нынешний редактор Шолом-Алейхем напомнил ему их первую встречу и изобразил вышеописанную сцену. Поэт покатывался со смеху.

Сейчас, однако, Шолому было не до смеха. Можно себе представить, с какой горечью в сердце ушел он от поэта. Этим злоключением, однако, его первый вылет не кончился. Настоящие бедствия, которые ему суждено было претерпеть в его первом большом путешествии, только начинались.

75. Протекция

Хозяин заезжего дома толкует о протекциях. – Герой делает визит киевскому казенному раввину. – Его направляют к «ученому еврею» при генерал-губернаторе. – Рассеянное существо. – Протекция к известному адвокату Купернику.

Чужой человек в большом городе, как в лесу. Нигде не чувствуешь себя так одиноко, как в лесу. Никогда и нигде герой этого жизнеописания не чувствовал себя так одиноко, как в ту пору в Киеве. Люди в этом большом городе как бы сговорились не оказывать юному гостю и признаков гостеприимства, – ни капли теплоты. Все лица нахмурены. Все двери закрыты. Пусть бы хоть люди, что мельтешили перед глазами, не были так разодеты по-барски в дорогие шубы, не носились бы в великолепных санях, запряженных горячими рысаками! Пусть бы хоть дома не отличались такой роскошью и великолепием. Пусть бы лакеи и швейцары у дверей не смотрели так нагло и не хохотали прямо в лицо. Все бы Шолом простил, только бы над ним не смеялись. А ему как назло казалось, что все смеются над ним, все, даже хозяин заезжего дома Алтер Каневер, который был в чести у начальства только благодаря тому, что его постояльцы не имели «правожительства» и не смели приезжать в святой Киев-град.

Разговаривая, этот человек имел привычку глядеть не в глаза собеседнику, а куда-то мимо него, и легкая усмешка играла при этом в его седых усах. К юному постояльцу он ухитрялся обращаться ни на «ты», ни на «вы»; ловко изворачиваясь, как акробат, он обходился вовсе без этих слов. Передаю здесь один разговор между старым седовласым хозяином заезжего дома и его юным постояльцем.

Старик, усмехаясь, смотрит вниз, и скручивая цыгарку, говорит визгливым сладеньким голоском.

Хозяин. – Что слышно?

Постоялец. – А что может быть слышно?

Хозяин. –

Как дела?

Постоялец. – Какие могут быть дела?

Хозяин. – Я хочу сказать, что мы тут в Киеве делаем?

Постоялец. – Что же делать в Киеве?

Хозяин. – Вероятно, ищем чего-нибудь в Киеве?

Постоялец. – Чего же искать в Киеве?

Хозяин. – Занятие или службу?

Постоялец. – Какую службу?

Хозяин. – По рекомендации, по протекции. Мало ли как!

Постоялец. – К кому протекция?

хозяин. – К кому? Хотя бы к раввину.

Постоялец. – Почему именно к раввину?

Хозяин. – Ну тогда к раввинше…

Тут хозяин первый раз за все время поднимает глаза на собеседника и умолкает. Но молодой постоялец сам уже не отстает от него.

Постоялец. – Почему же все-таки к раввину?

Xозяин. – Откуда я знаю? Когда паренек из нынешних приезжает в Киев, то у него, вероятно, письмо к раввину, я хочу сказать, к казенному раввину, конечно. Через казенного раввина он может получить протекцию… Так водится в мире. А если я ошибаюсь, то прошу прошенья, значит, «я не танцевал с медведем», [60] – сказал он вдруг по-русски.

Непонятно, почему ему ни с того ни с сего пришло в голову перевести на русский язык еврейскую поговорку. Однако слова хозяина о протекции через казенного раввина крепко засели в голове у молодого человека, и он решил, что это, может быть, не так уж глупо. Добьется ли он протекции, или не добьется, но нанести визит раввину не мешает. Может быть, из этого что-нибудь и выйдет! Как-никак раввин, да еще какой – губернский казенный раввин! Шутка ли! Чем дальше, фантазия все больше разыгрывается, и надежда получить поддержку киевского казенного раввина все больше прельщает нашего героя, принимает реальные формы. Очевидно, так суждено, чтобы из пустой болтовни, из-за того, что какому-то Алтеру Каневеру захотелось поиздеваться над ним, родилась идея, счастливая, блестящая мысль. С идеями всегда так бывает. Благодаря какому-нибудь толчку, случайности возникают важнейшие мировые события. Это ни для кого не ново – так рождались самые ценные открытия.

60

Еврейская поговорка. Смысл ее: не попал в точку, не угадал.

Несколько дней Шолом все собирался, затем, узнав, где живет казенный раввин, в одно морозное утро позвонил у его двери. Дверь отворилась, и высунувшаяся рука указала ему налево, на звонок в канцелярию. Шолом позвонил. Отворилась дверь, и он вошел в канцелярию, где застал много народу. Тут были люди всевозможных профессий, большей частью ремесленники, забитые, оборванные бедняки, несколько убогих женщин с удрученными лицами и распухший мальчик в больших рваных башмаках, из которых выглядывали пальцы, зато шея у него была укутана двумя шарфами, чтобы он, упаси бог, не простудился. На стене висела разодранная карта Палестины и лубочный портрет царя. Эта канцелярия, оборванные мужчины, жалкие женщины, распухший полуразутый мальчик, рваная карта и лубочный портрет царя наводили уныние. Тоскливую картину дополнял сидевший у старого, видавшего виды заплатанного письменного стола старик с выцветшим мертвенным лицом. Если бы старик не держал в руках пера и не макал его поминутно в чернильницу, можно было бы подумать, что за столом сидит покойник, который скончался по меньшей мере тридцать лет назад, но его замариновали и он кое-как держится. Выцветший покойник постепенно отпускал одного за другим мужчин и женщин, собравшихся здесь, и это отняло у него не так уж много времени, всего каких-нибудь полтора часа. Наконец, очередь дошла до распухшего мальчика в двух шарфах. Мальчонка отнял тоже добрых полчаса. Он плакал, а маринованный покойник кричал на него. Слава богу, и с распухшим мальчиком покончено. Покойник кивнул герою этого жизнеописания, приглашая его подойти к столу, и еле слышно проговорил: