С волками на Вы
Шрифт:
— Хватит играть со мной! — выкрикнул Костя. И плевать, что услышат наверху.
Он обернулся к огню и увидел Богдана на прежнем месте, но уже с блокнотом и ручкой, которые Костя отшвырнул в сторону, когда полез ногой в огонь.
— Как вы это делаете, чёрт возьми?! — выкрикнул в непроизвольном восхищении Костя. — Как?
— Фокусники никогда не раскрывают секретов. Иначе это будет уже не фокус, а так — пшик, — улыбнулся Богдан и протянул Косте блокнот. — Волка я тебе прощаю. Но только сегодня. Потому что ты довольно натерпелся. Варвара где? Кому я буду сказку рассказывать?
— Мне, —
— А я и не переживаю, потому что рассказываю медленно. Как старик, которому некуда спешить. Это правильный темп повествования, да и жизни. Мы никуда не спешим.
— Я это уже понял, — Костя едва сдержался, чтобы не добавить, что они-то с Варей спешат.
Напоминать про время здесь бесполезно. У них даже часов нет. Богдан молчал, и Костя понял, что скоро не уйдет, потому придвинулся к огню. Глупо было спускаться в футболке. Надел бы свитер, и волка б Богдан не увидел. Волчье логово! Вот попали так попали! Сказочники…
— Прости, я не умею красиво рассказывать. Михей сделал бы это намного лучше. Даже белого жеребца бы показал…
Богдан опять замолчал. Надолго.
— Какого жеребца?
— Белого. Не знаешь разве, как местные ищут стригоев? Запускают на кладбище белого жеребца, который встает, будто вкопанный, подле могилы кровопийцы. В безветрие можно ещё увидеть голубое свечение и мелкие вздутости в земле. Обычно мы выкапываем таких покойников, отрезаем им голову, сжигаем тело и рассеиваем прах по ветру.
— Мы — это собирательный образ? — осведомился Костя, пытаясь перехватить взгляд Богдана, но не смог. Тот будто искал что-то в темноте и не находил. Или Богдан просто не понял вопроса. — Ну, не вы же выкапываете и сжигаете. Или… Неужели настолько…
Богдан вернул взгляд на его лицо и грустно усмехнулся.
— Настолько. Даже мою мать выкопали и сделали с телом то, что я тебе описал, чем разозлили отца до предела. Как он не застрелил тогда кого-то, не знаю… Он вообще любил пострелять. Даже на медведя ходил. Его трофей тут висит. И его ружье. Уже мой личный трофей. Я сумел его у него выкрасть, а то всякое может быть по пьяной дури. Всякое…
Богдан теперь отвернулся к огню.
— Константин, ты умеешь хранить тайны?
Парень кивнул, хотя и не был уверен, что Богдан заметил его кивок.
— Я тоже. Потому что подумал, что отец убьет и меня, если я расскажу правду про то, как умерла моя мать. Он убил ее по пьянке. Когда отец тогда начал орать, я забился за печь, там где мать держала все для шитья и сквозь занавеску видел, как он полоснул ее сперва ножом по уху, и когда мать схватилась обеими руками за голову, всадил в сердце пулю. Я не знаю, почему не закрыл глаза… И даже не отпрянул от занавески.
Жар огня опалил Косте лицо, а спина осталась в холоде. Он молчал. Его пригласили в слушатели. Не более.
— Он сказал всем, что она чистила ружье, не пустил в избу баб, сам омыл тело, одел и уложил в гроб. Закопал в тот же день, без попа. Он не любил румынский и румын. Говорил в основном по-русски и никогда не пил с мужиками. Только один. Сам с собой. Соседи, конечно, позвонили властям.
мать.
Замолчал, потом ушел. Вернулся с двумя кружками. К счастью, не полными. Ничего не сказал. Константин залпом выпил протянутую. Местный самогон, что сок. Даже сливой пахнет. Но грудь жжет, мама не горюй.
— Ладно… — Богдан толкнул кружки в темноту. — Давай про сказку лучше. Не Михея это сказки, а старика, что нас тогда приютил. Он рассказывал их каждый вечер, чтоб я уснул. Вот тебе одна из них. Без стригоев, без оборотней. Совсем не трансильванская. Но она местная, поверь мне.
«Давно то было. Уж и не припомнит никто. Жил на свете один господарь, и было у него три сына и маленькая дочь. Все хорошо было во владениях господаря. Да только скуп был он. Еду прятал по сундукам и на засовы запирал, чтобы никто из слуг не прокрался в хранилище да не полакомился господскими кушаньями. Да вот беда приключилась. Как не придёт по утру господарь со своими ключами, глядит, из закрытого сундука яства пропали. Опечалился господарь. Потребовал к себе старшего сына и наказывает ему ночью будущей на страже сундука в кладовой стоять.
Делать нечего. Старший сын сказал себе, а чего боятся-то: ну кто в кладовку кроме мышей придёт. И пошёл к кладовой, устроил себе постель на сене и уснул, убаюканный тёплым ветерком, ворвавшимся в приоткрытую дверь. А когда проснулся он на рассвете, то увидел, что сундук открыт и еды в нем меньше стало. Устыдился он своего неразумения, запер сундук и отправился предстать пред глаза отца.
— Видел ли ты кого? — вопрошает сына господарь
Но старший сын, смотря чистым взглядом в суровые глаза отца, ответствовал так:
— Никого не видел, и все яства на месте.
Поверил ему отец, но на следующий день вновь обнаружил пропажу и велел среднему сыну на страже стоять Только и с ним та же беда приключилась. Подул ветер, уснул средний сын, а на утро обнаружил открытый сундук. Последовал примеру брата: закрыл побыстрее сундук и отправился пред глаза отца. Сказал ему без зазрения совести, что всю ночь караулили и ничего странного не заметил. День прошёл, но господарь вновь обнаружил пропажу. Настал черёд младшему сыну караулить сундуки с яствами. А младшего сына звали Николой. Отправился он в кладовую и взял с собой подушку, а в подушку воткнул четыре острые иглы. Подумал он, коль станет сон одолевать, уколется он щекой об острые иглы и проснётся.