С утра до вечера. В чистом поле

Ланкаускас Ромуальдас

Берег уже рядом.

Еще пятьдесят, шестьдесят метров.

Рука неожиданно зачерпнула песок.

Мель.

Он встал и, шатаясь, словно пьяный, побрел к берегу, который окутался желтоватой дымкой. Когда она рассеялась, снова запылало солнце.

Зной и ленивая зевота. Транзистор кричал о желтом подводном корабле. Ребенок перестал вопить. Мясник рыгал, потому что успел проголодаться. Дама с тройным подбородком мазалась кремом «Нивеа». Старик все-таки нашел в песке свои очки.

Часы показывали без пяти шесть. Самое время — на свидание. Конечно, успеть уже трудно. Он проворно оделся и быстро зашагал к парку. Мимо мелькали коричневые, загорелые

лица. Пахло цветами и соснами.

Она ждала его, сидя на скамье. Лицо у нее было красивое, но злое.

— Почему ты опоздал?

— Я был очень далеко, — ответил он. — Мог и не вернуться.

— Где — далеко?

— В море. Но ты стояла на дюне, махала белым платком, и я вернулся.

— Не выдумывай ерунды, — поморщилась она. — Я была в парикмахерской. Неужели ты не замечаешь, как красиво я уложила волосы?

— Да, замечаю. Но ты стояла на дюне и махала платком.

— Не понимаю, — сказала она, пожав плечами. — Сегодня я тебя совершенно не понимаю.

ВОЛШЕБНЫЙ ЛУГ

Ночь еще была над городом, когда он проснулся и открыл глаза. В комнате царила полная темнота, такая темнота, что ничего нельзя было разглядеть — ни стола, ни картин, ничего. Но глаза постепенно свыклись с ней, и он заметил узенькую щелку меж штор: за окном, в темноте, светился далекий огонек. Он снова закрыл глаза, пытаясь заснуть. Напрасно. Глаза глядели в темноту. Глухо колотилось сердце. Эхо его ударов раздавалось в ушах. Мучала жажда. Он облизал губы и прислушался к ночному безмолвию: ни звука. Только на кухне ритмично капала вода из неплотно закрытого крана: кап, кап, кап. Перестук ударов раздражал. Он стал сердится на себя за то, что вечером плохо закрутил кран. Теперь придется вставать, и заснуть после этого будет еще трудней.

В темноте нависла тяжелая, смутная угроза. Он не мог уловить ее причину, не мог понять, откуда она, что именно ему угрожает. Может, никакой угрозы и не было, но ему казалось, что она есть, что она растет, тяжелеет с каждой минутой, подбирается к нему, обволакивает со всех сторон.

Он прикоснулся рукой ко лбу; ладонь стала влажной от пота. Ему не хватало воздуха. Придется встать и открыть окно. А тут еще это отвратительное капанье на кухне!.. Кап! Кап! Кап! И жажда. И страх растет. Почему? Ведь ничего не случилось. Ведь не собирается же он умирать. Не собирается? Ну конечно нет. Но сердце налито страхом, как сосуд холодной водой — дурацким, бессмысленным, непонятным, неизъяснимым страхом, который расползается по телу, убивая спокойствие.

Он выругался про себя.

Сбросил одеяло и сел, шаря в темноте босыми ногами — искал шлепанцы. Нашел. Надел. Шлепанцы были холодные и шершавые. Рукой нащупал на стене выключатель. В глаза ударил ослепительный свет.

Он направился на кухню, набрал в стакан воды, напился и туго закрутил кран. Вода больше не капала. Зато странно загудели водопроводные трубы; казалось, кто-то учится играть на тромбоне.

Стрелки часов показывали ровно два. На этот раз он очень уж рано проснулся. Что теперь делать? До рассвета — три часа. Много. Немыслимо много, когда ночь, когда ты один и не знаешь, отчего тебе тревожно. Хорошо бы заснуть. Неважно, что тебе приснятся кошмары. Неважно. Всегда можешь проснуться и подумать: «Это был только сон».

Он вернулся в комнату.

Взял пачку сигарет, выбрал хорошую, несплющенную сигарету и закурил. Потом распахнул окно. Снова загудели трубы — словно кто-то учил гаммы на тромбоне.

Выкурив сигарету, он погасил свет.

Может быть, все-таки удастся заснуть. Он лег навзничь и закрыл глаза. Тело неестественно напряглось. И внутри все напряглось — так сильно, вот-вот лопнет. Отвратительная ночь! От вкуса дыма подташнивало. Ночная темнота была тяжелая, и все тяжелела, наваливалась на грудь.

Он ворочался с боку на бок — как бы так лечь поудобней, чтобы заснуть?.. Обычно он засыпал на правом боку. Обычно… Но на этот раз не везло: недоставало воздуха, и приходилось ложиться на спину. Открыв глаза, он снова увидел далекий огонек на вершине башенного крана. Огонек зажигали каждую ночь, и на сердце становилось лучше, веселее при виде далекого света, который горел, словно звезда, в черной ночи…

Секунды, минуты… (Он слышал, как тикают часы на руке.) Время не стояло на месте. Медленно, бесконечно медленно текла река времени, и он, вместе с ней, приближался к берегам утра. Где-то запел петух — сипло, словно коклюш схватил (Странно… Откуда петух в городе?). Петушиное пение напомнило ему о деревне, и он подумал, что скот уже проснулся в хлевах, топочет копытами и ловит трепещущими ноздрями свежий предрассветный воздух. И рыбы, наверное, уже проснулись в реках, учуяв возвращение света, и на листьях, деревьях, травах дрожат кристаллики росы.

Уже светает.

Ну, наконец!

За окном зашуршала листва — это дунул утренний ветер. Огонек в щели меж штор стал бледнее. Снова надсадно прокричал петух.

В комнату сочился тусклый свет. Глаза были открыты. Он видел, как предметы наконец выплывают из темноты, словно с них схлынула черная вода.

Довольно ворочаться в постели: заснуть все равно не удастся. Он сел, нагрел воды, побрился, глядя на свое изображение в холодном стекле зеркала: глаза покраснели, запали, пересохшие губы потрескались.

Он надел плащ и вышел на улицу. Небо было светлое и тихое; белесые облачка повисли над крышами и башнями просыпающегося Вильнюса. Старый город лежал в долине. Стоя на холме, он видел широкую панораму, открывшуюся перед глазами. Башни, башни! Сотни белых башен. Они взмывали в небо, а вдалеке голубели холмы, темнели леса.

Солнце поднялось еще выше и залило город светом; вспыхнули золотом короны башен и сверкнула внизу река, вынырнувшая из одежд тумана.

Он спустился на пустую улицу. Нет, улицы уже не были совсем пустынны: проносились одинокие троллейбусы и автобусы, в которых сидели первые пассажиры. Дворники махали метлами, сгребая в кучки вчерашнюю пыль.

Рядом с ним остановился загородный автобус и со скрежетом распахнул двери, словно приглашая его. Автобус стоял и ждал, как будто он непременно должен сесть. И он не устоял перед этим безмолвным призывом. Он перестал рассуждать. Поднялся, сел у пыльного окна и удивился, что кроме него, кондукторши и еще одной женщины, никого в автобусе нет. Он сам не знал, куда собирается ехать — и не думал об этом.

За городом, над избами, уже курился синеватый дымок, рассеиваясь в ясном небе. День обещал быть погожим. Беспрестанно гудел мотор, автобус ехал вдаль, мимо полей и бора. Тяжелая ночь без сна сразу забылась. Остановив автобус, шофер обернулся и попросил у него спички. Он зажег ему сигарету, но сам не закурил: не хотелось. На ветровом стекле висело фото улыбающейся девушки. Наверное, это была шоферова девушка, и ее изображение всегда путешествовало с шофером, а тот, глядя на дорогу, видел и ее, думал о ее губах, глазах, волосах. Он даже позавидовал шоферу. Наверное, в жизни этого парня все ясно, просто, гладко, как этот асфальт — а может, и нет.