С тобой навеки
Шрифт:
Он кивает.
— Но даже тогда мне потребовалось найти время и смелость, чтобы сделать это с людьми, которые любят меня безоговорочно, — он смотрит на меня, и когда его глаза встречаются с моими, что-то сокрушительно острое пронзает моё сердце. — Потому что это та часть меня, о которой ты только что говорила. Часть, которую я оберегаю сильнее всего.
Я улыбаюсь ему. Перед глазами всё немного расплывается, и мой подбородок дрожит.
Его лицо напрягается.
— Почему ты плачешь?
— Потому что ты сказал мне, —
Он поднимает ладонь, мягко проводит костяшками пальцев по моему подбородку. Его большой палец едва ощутимо проходится по моей нижней губе.
— Ты тоже поделилась, — его кадык дёргается от глотка. — Но я всё равно не знаю, что заставило тебя плакать.
Я смеюсь и вытираю глаза.
— Слёзы счастья. Когда тебе доверяют, это многое значит. Спасибо.
Аксель так серьёзно смотрит на меня через очки, будто пытается разгадать.
— Всё ещё хочешь, чтобы я почитал? — спрашивает он.
— Да, пожалуйста.
Я принимаю свои вечерние лекарства и отключаю электрическую грелку. Гарри сворачивается на полу, а Скугга тихонько мяукает во сне. Аксель открывает небольшую книжку в мягкой обложке, держит её одной рукой и проворно листает до страницы с загнутым уголком. Его свободная рука вновь находит мою, и наши пальцы крепко переплетаются.
Я закрываю глаза, говоря себе, что не буду спать, потому что не хочу пропустить ни минуты. Но потом я опускаю голову на его комфортное крепкое плечо и понимаю, что битва проиграна. Безопасно, умиротворенно. Этот низкий мягкий голос убаюкивает меня.
Глава 22. Руни
Плейлист: Regina Spektor — Hotel Song
На следующий день я в шалаше с Акселем после того, как все ушли. Я говорю себе, что так хочу компенсировать то, что я проспала (спасибо тебе, желудок, за то, что ночью пришлось несколько раз просыпаться) и пришла помогать не так рано, как вчера. А не потому, что я вечно хочу быть рядом с мужчиной, за которого вышла по абсолютно неромантическим причинам и к которому испытываю хоть отдалённо романтические чувства.
И это определённо не потому, что я проснулась и увидела очередной набросок с Гарри и Скуггой, который был таким очаровательным, что моё сердце принялось выписывать пируэты. Этот рисунок надёжно спрятан в моём чемодане вместе с остальными — на этом рисунке Гарри безмятежно валяется на боку, а Скугга подпрыгнула над ним и тянется к бабочке. Это самый счастливый на данный момент рисунок, и я пугающе привязана к нему.
Сегодня я немного вымоталась и едва ли была чрезвычайно полезной, потому что мой желудок до сих пор недоволен жизнью, а значит, я мало ела, и кофе исключается, и мне привиделся очередной эротический сон про Акселя. Я проснулась дискомфортно возбуждённой, после сна потребовалось совсем немножко, чтобы дойти до финиша, и это вообще не сняло напряжение.
Так что сегодняшний день прошёл за чередой небольших задач, выполняемых со смутным ощущением неудовлетворения. Я уставшая, голодная и возбуждённая. Мне нужен кофеин, но я не могу пить
Пока я тащусь по лестнице на второй этаж шалаша, я чувствую, что моя попа вибрирует. Я иду по коридору к комнате, которую красил Аксель, и проверяю телефон. Сообщение от папы.
«Привет, милая. Надеюсь, ты наслаждаешься отдыхом. Приедешь на День Благодарения? Никакого давления. Я могу быть на съёмочной площадке. Или не быть».
Мой сварливометр зашкаливает на ещё одно деление. Он практически спрашивает разрешения заняться своими продюсерскими делами вместо того, чтобы отметить праздник.
Прежняя я уже написала бы ему, сказала, что он может делать свои дела, и что со мной всё будет в порядке. Но новая Руни, которая встала на ноги в шалаше, уже не рвётся преждевременно сглаживать ситуацию. Я не спешу. Потому что я не знаю, что я чувствую по этому поводу. Мой папа может подождать моего честного ответа.
Когда я вхожу в комнату, Аксель поднимает голову, переставая красить вдоль косяка у двери.
— Норм? — спрашивает он.
Я убираю телефон в карман.
— Я избегаю своего отца.
Он хмурится.
— Он тебя донимает?
— Нее. Просто он в своём репертуаре.
Аксель возвращается к покраске.
— Я почти закончил, и мы сможем пойти домой…
«И наконец-то заняться сексом» повисает в конце предложения.
Жар переполняет моё тело во всех местах, где мне не терпится ощутить его ладони, язык и тело. Щёки Акселя розовеют, когда он опускает голову, и плутовская прядь шоколадных волос падает ему на лоб. Этой ночью я собираюсь делать восхитительно развратные вещи с этим мужчиной.
— Мне сначала надо прибраться, — говорит он, — но потом мы можем уйти отсюда, и я приготовлю нам что-нибудь поесть.
— Я помою кисточки и валики, — говорю я ему. Чем скорее я приберусь, тем быстрее мы уйдем, и тем быстрее мы займёмся сексом.
— Спасибо, Ру.
Я закрываю банки краски, затем беру лотки под краску и валики, чтобы помыть их. Когда я наполовину спустилась по лестнице, мой телефон снова вибрирует.
Я уже получила сообщение от папы. Может, это типичное мамино «Люблю тебя, скоро поболтаем» — размыто, но с наилучшими побуждениями. Я решаю, что я не в настроении читать или отвечать на такие сообщения, так что игнорирую вибрацию, пока она не прекращается.
Спустившись в подвал, я бросаю покрасочные принадлежности в рабочую раковину и мою всё. Мой телефон снова вибрирует в тот самый момент, когда я переворачиваю последний лоток для сушки. Уилла уехала из города и почти не писала, но может, она вернулась и вышла на связь.
Поддавшись любопытству, я проверяю телефон. Затем ахаю. Затем ору:
— Аксель!
— Что? — орёт он в ответ.
Запаниковав и запыхавшись, я взбегаю по лестнице, сворачиваю в коридор и врезаюсь прямиком в него.