С открытым лицом
Шрифт:
Что такое «Проект памяти»?
Это первая попытка со всей строгостью подойти к изучению такого социального явления, как вооруженная борьба. Мы исходили из того, что почти все обсуждают борьбу 1970-х годов, не понимая, о чем идет речь, из-за отсутствия серьезной справочной информации. На практике мы хотели создать компьютерную базу данных, способную предложить точную и контролируемую информацию обо всех организациях, документах и лицах, которые были частью вооруженного движения. Исследование является полным и достоверным, поскольку оно основано на всей совокупности исследуемой совокупности, т.е. примерно 7 000 человек, которые с начала 1970-х
С помощью компьютерного перекрестного анализа можно, например, узнать, какая группа имела наибольший компонент рабочего класса, какая — наибольший средний уровень школьного образования, или какой город в Италии породил наибольшее число диверсантов...
Ваш издательский кооператив называется «Чувствительный к листьям», название, которое уже является программой: кто в нем работает и что он уже выпустил?
Кооператив был создан мной, Петрелли и Валентино, вместе с некоторыми профессионалами и университетскими исследователями извне тюрьмы. Идея, которая двигала нами, заключалась в том, чтобы придумать настоящее рабочее пространство, которое также позволило бы нам жить так, как мы хотим; тема этой работы — хроника и анализ трудностей жизни и способов их преодоления.
За последние двадцать лет мы прошли через странные миры, в каждом из которых мы неизменно сталкивались с трагедией человеческой истории: той стеной, которая заключает в тюрьму и лишает существование всякой улыбки. Что ж, сказали мы себе, давайте попробуем проделать дыру в этой стене, из которой будут звучать голоса, свидетельствующие об ужасе заключения, в какой бы форме оно ни проявлялось: тотальные институты, одиночество, предрассудки...
Мы взяли это название из слов женщины, которая годами жила на тротуаре или в приютах и которая однажды написала мне: «Те, кто чувствителен, могут быть разрушены, могут умереть. Я чувствительна к листьям, к бедным, к страданиям». Так что наши книги рассказывают изнутри о мире затворников, энтронавтов, инвалидов, транссексуалов, цыган, наркоманов...
Вы обычно любите подчеркивать «разрывы» в своей жизни: не находите ли Вы, однако, что существует общая нить между Вашим прошлым вооруженным восстанием против общества, которое казалось Вам «неприемлемым», и Вашим нынешним вниманием к экстремальным свидетельствам «трудности жизни»?
В каком-то смысле вы правы, но есть и глубокие отличия от прошлого. Проблемы всегда остаются теми, которые возникают из-за неудач социального сосуществования, из-за крушения реальных людей в конфликтах власти. Однако если несколько лет назад я был убежден, что основополагающим заключением является экономико-политическое и что поэтому в марксистском видении необходимо стремиться к радикальному изменению производственных отношений, то теперь я более чувствителен к личным и драматическим заключениям, которые мы все, так или иначе, испытываем. Сегодня моя проблема заключается в том, чтобы «слушать» людей, составляющих это общество: только слушать, потому что, откровенно говоря, у меня больше нет решений, которые я мог бы предложить.
Правда в том, что восемнадцать лет в тюрьме — это не абстракция, а реальное состояние отдаленности. Я чувствую, что от меня отдалены, например, все люди, которые на протяжении многих лет анализировали и тщательно изучали мою личную и политическую историю. Все, что я читаю в газетах и вижу по телевизору, далеко от меня. Вместо этого меня трогают те, кто, находясь рядом со мной, поддается тишине одиночества, страдает, кричит, калечит себя, совершает самоубийство. Крики, тысячи и один голос о «трудностях жизни».
В первые годы пребывания в тюрьме я понял, что должен принять глубокие изменения в своем образе жизни и сделать радикальный выбор. Вместо того чтобы играть роль, заблокированную прошлым, я решил перестроить свою жизнь, максимально приближаясь к ежедневным вариациям переживаний, которые я испытывал. Вместо того чтобы позволить тюрьме поглотить меня, я предпочел есть ее кусочек за кусочком.
Это означало, что, повесив свой бригадный китель, я принял свою кожу как единственную одежду.
Без отречения
В конце 1986 года парламент принял закон, который благоприятствовал тем, кто «отмежевался» от терроризма. Тогда я впервые за многие годы дал интервью и сказал прямо, что раскаиваться не буду. Государство не должно требовать у нас раскаяния, а мы, революционеры, каяться не должны. Вместо этого нам нужно все силы направить на борьбу за собственное освобождение. Потому что собственное освобождение — дело только нас самих.
Революционер, который кается перед власть имущими, перестаёт быть революционером.
Не было никакой «зоны молчания», как писали в некоторых кругах, но была — и остается — попытка похоронить в молчании все, что не является разобщением или раскаянием. Если я не говорил до этого момента, то только потому, что пространство для высказываний, предоставленное тем, кто не принадлежал к двум каноническим категориям, раскаявшимся и диссоциированным, было лишь кажущимся пространством: говорить о нашем прошлом подразумевало автоматическое включение в классификацию, в которой я не хотел себя узнавать. Затем, когда был принят закон о диссоциации, открылось новое и ясное пространство для тех, кто, как и я, не захотел им воспользоваться.
Конечно, в тот момент я, как и все остальные, был вынужден задаться вопросом о себе. «Все дело в дистанцировании от явления, которого больше не существует», — предположил кто-то. Но это требование отречься от своего прошлого витало в воздухе. Невозможно было притворяться, что не видишь, что закон также хотел унизить тех, кто подписал свое «отмежевание».
Многие товарищи приспособились к мысли, что это унижение в мире, где крах идеологии стал почти полным, не является чрезмерной ценой. В конце концов, какая-то польза от этого будет, и еще какая! И вскоре все бы об этом забыли. Стоило ли настаивать на непримиримой последовательности?