С открытым лицом
Шрифт:
Что касается наших коммюнике, то ничего не произошло. Президент дал нам спокойно их прочесть, вероятно, недовольный тем, что наши внутренние разногласия начинают выходить наружу.
На судебном фронте, однако, был вынесен приговор, который приговорил меня к пятнадцати годам: десять за создание вооруженной группы и пять за все, что я сделал как бригатист. Кроме того, я получил еще один приговор — шестнадцать лет за различные безобразия в заявлениях, которые я сделал во время суда.
Тюрьма была нашей большой проблемой в то время. Как только суд закончился, я пережил дни большой неопределенности: я боялся, что меня отправят обратно в Асинару, где я получил несколько писем с угрозами от охранников тюрьмы, которые, называя свои имена и фамилии, писали мне: «мы ждем тебя», «как только ты вернешься, мы устроим тебе вечеринку» и прочие любезности.
Когда эскорт карабинеров прибыл для перевода, никто ничего не сказал. Тиитто казался окутанным величайшей тайной. Из Турина на микроавтобусе нас отвезли в Геную. Там, на площади перед портом, нас посадили на военные вертолеты, и начался долгий перелет через всю Италию, который в моем случае тоже был невероятным путешествием. Потому что вертолет, в котором я находился, загорелся, и мне пришлось приземлиться на поле очень испуганного фермера, который не понимал, что происходит.
Дело в том, что нам удалось прибыть в пункт назначения, и я обнаружил, слава богу, что нахожусь не в Асинаре, а в новой супертюрьме в Пальми.
Там же были собраны автономисты, арестованные по всей Италии во время рейда 7 апреля 1979 года.
В действительности, я нашел Тони Негри, Эмилио Весче, Оресте Скальцоне, Либеро Маесано и других.
Наибольшее удовольствие мне доставила встреча со Скальцоне, с которым меня связывала дружба, пусть и не очень крепкая. Первое впечатление, которое я испытал, увидев его снова, было впечатление человека, который очень болен: он был чрезвычайно худ и, несмотря на то, что он имел обыкновение натягивать три, четыре, даже пять джемперов друг на друга, он всегда выглядел худым и жилистым.
В 69-70 годах мы стояли бок о бок в Милане на всех демонстрациях и на десятках собраний.
Я очень уважал — и до сих пор уважаю — Оресте, потому что он был очень великодушен и всегда готов взять слово даже в самых сложных ситуациях. Я помню очень трудное собрание в Statale, когда мы, представители Пролетарской левой, объединились с товарищами из Potere Operaio, чтобы противостоять тотальному контролю Капанны и «Катанги «22 над университетом. Мы единогласно назначили Скальцоне тем, кто будет говорить от имени всех нас. И он проявил героизм, поскольку ему удалось долгое время удерживать свою речь-контраргумент: ведь это было не просто выступление среди рева, а сопротивление пинкам
Последний раз я видел его, наверное, в 72-м году. Это была случайная встреча, во время которой он упрекнул меня, с той сладкой и немного мечтательной воздушностью, с которой он был способен излагать даже самую серьезную критику, в том, что я преждевременно распустил группу Sinistra proletaria. Я ответил, что больше не существует условий для того, чтобы продолжать деятельность неопределенной организации, открытой всем ветрам в глубоко изменившейся социальной ситуации. Он выслушал меня без видимого убеждения, но через некоторое время Potere operaio тоже столкнулась с теми же трудностями.
В Пальми отношения между бригадирами и автономистами не складывались. В некоторых случаях, например, между Франческини и Негри, даже были конфронтации. Как я уже говорил, напряженность возникла, прежде всего, из-за того, что бригатисты подозревали некоторых лидеров автономии в попытке взять политический контроль над БР во время дела Моро. К этому добавлялось мелкое и крупное соперничество, а также основной контраст между предполагаемой политической ясностью автономистов и показным оперативным и военным потенциалом бригатистов.
Однако, чтобы ситуация в тюрьме Пальми не переросла в атмосферу чрезмерного напряжения, мы собрались вместе и решили создать унитарный лагерный комитет: состоящий из представителей различных политических групп заключенных, он должен был обеспечивать бесперебойное течение общей жизни. Комитет был принят всеми и функционировал почти всегда нормально: делегатом от БР был я, а делегатом от автономии от 7 апреля, кажется, Весче.
Мы ничего не знали о похищении судьи Д’Урсо[20]. Я помню, что уже был в Иетто и узнал об этом из ночных новостей.
Было ясно, что эта акция была предпринята для того, чтобы оживить проблему Асинары.
Когда пришла листовка о том, что Д'Урсо вернут живым, если тюрьма Асинара будет закрыта, я представляю, как вы праздновали.
Праздник нет, но мы были по-настоящему счастливы. Не только из-за мести, которую мы могли взять после провала побега и ударов восстания, но и потому, что в Асинаре держали в заложниках дюжину товарищей, которые, насколько мы знали, подвергались всевозможным преследованиям со стороны государства.
Через несколько дней стратегическое руководство, возможно, испытывая некоторую вину за то, что вычеркнуло нас из организации, распространило листовку, в которой нас, «политических заключенных», просило высказать свое мнение о судьбе Д'Урсо.
В листовке говорилось: в случае, если политическая цель, на которую была направлена эта акция, т.е. закрытие «Асинары»[21], будет реализована, что мы будем делать с Д'Урсо?