С крыла на крыло
Шрифт:
Куда ни кинь взгляд, кругом ровная степь. По откосу катятся шары перекати-поля. Изредка за полотном скошенные хлеба, но чаще - выжженная солнцем степь.
- Взгляните туда, - сказал Гриша, - там настоящий Крым, а дальше на восток - Коктебель...
В дымке еле заметно проступали очертания Крымских гор. Наш куцый поезд двигался не торопясь, тендером вперед. Из паровозной трубы с сеточкой набекрень валил пахучий дым. Чтобы частицы угля не попадали в глаза, мы старались больше смотреть назад: там плавали в мираже, купались в ракушечном балласте рельсы.
Батя затянул: "Ты,
Паровоз остановился и зачавкал тормозным компрессором. Из будки машиниста выскочили двое чумазых и перебежали откос. Машинист кричал нам что-то и жестикулировал руками. Еще мгновение, и мы поняли: "Остановка у бахчи!.."
Гриша сдвинул вперед картуз, потер затылок. Никодим хитро прищурился:
- Давайте трое!..
Мы с Сергеем Анохиным соскочили, за нами Виктор Выгонов. Быстро подбежали к краю бахчи, схватили по арбузу - какой уж попался - и обратно. Кто-то подал нам руки, и мы на платформе.
Виктор, бросив за борт арбуз, - опять на бахчу. В этот момент раздался гудок и адское шипенье пара. "Черт возьми - мы трогаемся!.. Что же это?"
Виктор вкалывает по шпалам и смеется, но просвет между ним и платформой становится все больше. Он бросает на полотно сперва один, затем второй арбуз, но с ходом паровоза, увы, состязаться не может.
Мы сперва смеялись и острили, потом стало тихо. Виктор все больше замедлял шаг и, наконец, безнадежно и жалко махнув рукой, поплелся.
Идиотское состояние, когда твой товарищ из кожи лезет вон, а ты смотришь вроде как равнодушно. Мы кричим, показываем рукой машинисту, а тот хохочет. И остальные - черные с белыми зубами - того гляди повыпадут из окон будки паровоза... Все же машинист потом сжалился и притормозил. Марафонец подтянулся. Мы подхватили его и втянули на платформу.
- Черт возьми!
– выругался Батя.
– Это они тебя за жадность. И стоит!
– он протянул Виктору большой кусок арбуза.
Вот она, Феодосия!.. Нашу платформу подали к к концу пассажирского перрона. Налево, за акациями, видны какие-то развалины.
- Остатки генуэзской крепости, - сказал Гриша. За путями морская бухта-порт - видны трубы и мачты кораблей.
Паровоз отцепили. Трогаясь, машинист опять рассмеялся и махнул на прощанье рукой. Мы, оставив дежурного, бросились к морю и долго купались.
- Вот что, друзья, - предложил Гриша, - давайте-ка разделимся на две группы: пока одна займется разгрузкой, другая сможет осмотреть галерею Ивана Константиновича Айвазовского. Потом те, кто побывал в галерее, будут грузить планеры на мажары, а другие побегут смотреть картины. Идет?
Галерея оказалась тут же, под боком, через два квартала. Картин много, более трехсот. Тут и Айвазовский начала сороковых годов прошлого века, времен первой поездки в Италию. Крошечные картинки с истомленным воздухом, башнями
Айвазовский ошеломил наше воображение. Еще под впечатлением романов Купера, Жюля Верна, Джека Лондона, мы угодили здесь под огонь стодвадцатипушечных фрегатов, стали бороться с бурями, спасались на обломках мачт. Нас выбрасывало на берег, чтобы мы любовались фантастическими красками солнечного дня, фиолетовыми скалами, горящими закатами, каких мы и не предполагали раньше. Мы шли от полотна к полотну, звали друг друга на помощь, не пряча радости.
У последней, неоконченной картины мы задержались.
- Умер, не закончив. Писал за несколько часов до смерти, - тихо сказал Никодим и чуть поклонился.
- Будто иконе, - усмехнулся Фонарев.
- Дура, - процедил Никодим и, резко повернувшись, пошел за Гришей. Нам с Ивлевым стало неловко, и Фонареву тоже.
Планеры погрузили на две мажары - большие крымские телеги, запряженные волами, - и тронулись пешком на Узун-Сырт. Это километрах в двадцати от Феодосии.
За городом мы разделились: Гриша Михайлов и часть ребят, сопровождавших планеры, двинулись по шоссе, остальные пошли тропинкой через горы, напрямик.
Пройдя более двух часов вдоль виноградников, мы стали спускаться с горы по тропинке, усыпанной плоским известняком. Внизу блестело шоссе.
Прямо перед нами раскинулась равнина в больших квадратах желтых скошенных полей. Изредка желтизна разрезалась черной пашней. Кое-где возвышались скирды хлеба. Группами, как хутора, виднелись длинные стога соломы. Левее долина начинала подъем, плавно переходящий в длинный пологий склон горы. У подножья этой горы шоссе разветвлялось. Одна дорога терялась в холмах левее, другая поворачивала направо и поднималась наискось, оставляя на темноватом склоне глубокий белый шрам.
Мы спустились и сели отдохнуть на краю кювета. Было знойно и шумно от трескотни кузнечиков. Кузнечики были цементного цвета, как пыльная колючая трава.
- Делают подлеты, - заметил Володя Ивлев в их адрес.
Обоз ждать пришлось долго. Наконец он поравнялся с нами, и Гриша Михайлов сказал, что длинная гора впереди - северный склон Узун-Сырта.
Это прибавило нам бодрости, и мы, уже все вместе, двинулись к заветной цели.
На подъеме я осмотрелся. Справа ровная бесконечная степь. Еще правее - гряда обнаженных светлых гор с помпезной округлостью, закрывающей вид на море и Феодосию. Заметна была и тропинка, по которой мы шли.
А вот и длинное плато горы. В этом месте оно не шире двухсот метров...
Я оцепенел - таков был контраст пейзажей северного и южного склонов Узун-Сырта.
Огромный, серый, чуть-чуть подернутый голубой дымкой Карадаг стоял во всей красе перед нами. Лучи солнца резко подчеркивали изломы скал на затененных склонах.
А левее, где-то сливаясь с небом так, что глаз не видит горизонт, блестело море...
Стоило подбежать к обрыву южного склона, как буквально перехватывало дух. Вертикальная стена, а внизу, метров на 250 ниже, обширная долина, отделяющая нас от Карадага и моря. Южный склон слегка изогнут впадиной и правее виден великолепно.