С корабля на бал
Шрифт:
Весь этот клубок противоречий можно было распутать только там, на месте.
В Ясеневом ущелье.
Конечно, я поехала туда без привлечения людей из силовых структур. Можно было взять с собой ОМОН, но каково было бы, вторгнись люди в масках и в камуфляжной форме на территорию детского дома, где, вне всякого сомнения, нас встретили бы расширенные глаза детишек и праведный гнев директора — этого самого Астрова Л.Г. Что это за Астров такой? По крайней мере, ни в картотеке Тарасовской СБ, ни в Центральной базе данных нашего
Кандидат биологических наук, обладатель трех патентов на изобретения: два — за новые сорта каких-то декоративных растений, третье — за массажер спины особой конструкции.
В Ясеневое я поехала не на «Ягуаре» — не надо привлекать излишнего внимания сельских жителей и дачников. Я взяла второй имеющийся в моем распоряжении автомобиль. «Девятку».
Для того чтобы сменить машину, а также переодеться, мне пришлось заехать домой, где я и наткнулась еще на одну проблему. Паша.
…Паша упорно хотел ехать со мной. Никакие аргументы не могли убедить его в том, что этого делать не стоит.
Паша отказывался понимать. Он заявил, что без него у меня ничего не выйдет, потому что только он знает все тропы, все входы и выходы. Я даже не стала указывать ему на противоречия в его доводах: еще вчера он просил хоть как-то помочь ему, а сегодня настаивал на том, что без его помощи ничего у нас с Василием не выйдет.
— Я все равно сбегу отсюда, если не возьмешь, — наконец заявил Павел. — Мне терять нечего.
В устах десятилетнего мальчика мрачная фраза «мне терять нечего» звучит особенно сильно.
Этот Пашин аргумент решил спор в его пользу.
Ясеневое ущелье находилось на самом берегу Волги. Дорога шла все время по степи, а потом вдруг резко ныряла под уклон — и открывался захватывающий дух вид на свинцово-серую, еще холодную, но все равно красивую под темнеющим вечерним небом могучую реку. Ближе к горизонту, за который уходило солнце, на Волге вырисовывалась гряда островов, и самый большой из них, как сказал мне Паша, и был Белой Банкой.
— Там у нас летом лагерь, — сказал он. — В пэйнтбол играли.
К сведению не имеющих представления об этом весьма забавном виде спорта: пэйнтбол — это стрельба красящими шариками из специальных пистолетов. Весьма удачно имитирует боевые действия.
Детдом «Рассвет» был почти полностью скрыт высокими деревьями и стеной десятиметрового обрыва, вздымавшегося в пятидесяти метрах от въезда на территорию экс-турбазы. С дороги, по которой ехали мы, были видны только несколько деревянных построек, расположенных у самой Волги, и причал, у которого стояли катера. Среди них большой белый «Амур».
— Вот на нем Папа с какими-то прыщами из Москвы катался и рыбу глушил динамитными шашками, — сказал Паша. — Я тоже с ними был. Весело.
Милый кандидат биологических наук, ничего не скажешь!
— У меня тоже был один знакомый, который любил глушить рыбу динамитными шашками, — сказал Василий, сидевший на заднем сиденье и крутивший в руках обойму от пистолета-автомата «узи». — Сейчас, правда, этот знакомый мотает
Дорога резко пошла под уклон, и открылся вид на главное здание «Рассвета»: это был довольно внушительный двухэтажный дом. По всей видимости, раньше он состоял из двух корпусов, которые впоследствии были соединены и образовали монолитное строение. Со стороны Волги к этому зданию примыкала длинная постройка из металла и тонированных окон. Бывшая столовая — теперь была переоборудована в…
— Тренажерная там. И тир.
Сказав это, Паша снова погрузился в мрачное созерцание дома, который вошел в его жизнь под наименованием Инкубатор.
Быстро темнело…
На втором этаже Инкубатора разговаривали двое мужчин.
Один, среднего роста, сухощавый, с постным бледным лицом и невыразительными глазами, в которые будто овсяного киселя закапали — настолько равнодушно и остекленело они глядели, — говорил таким же бесцветным, ровным, лишенным всяких эмоций, как и вся его персона, деревянным голосом. В этом голосе даже фразы, долженствующие выражать экспрессию или вопрос, звучали без всяких восклицательных и вопросительных знаков:
— Это черт знает что. Неужели этот мальчишка у этой бабы? Юрисконсульт тоже мне.
Второй, внушительных габаритов толстяк с холодными светлыми глазами и неожиданно легкими для его роста и телосложения движениями, расхаживал по комнате длинными медленными шагами.
Здоровенный амбал в ответ на слова сухощавого кричал:
— Мочить эту суку надо, Леня! Мочить…
— К ней сложно подобраться, — перебил его Леонид. — Сегодня ночью были такие желающие, так все легли. Юрка-пидор, Карась и этот… Андреев. Георгий. Из наших… «кактусиков».
Леонид Георгиевич Астров, директор Инкубатора, любил оперировать терминами из области флоры. Особенно — названиями цветов. Сама его фамилия была «цветочной».
Человек, которого слишком много детей звали Папа, называл своих подопечных — «кактусики». Дети — цветы смерти.
— Паша, значит, исчез, — то ли спросил, то ли констатировал он. — Так, Миша.
— Он-то, маленькая тварь, и оприходовал Шикина, — заговорил толстый Миша с жаром, а потом злобно пригладил коротко остриженную круглую голову и заключил: — Ничего… никуда не денется, гнида мелкая. От нас еще никто не уходил. Сбагрим его на Запад на запчасти, будет знать…
— Чего это он вдруг так, — задумчиво произнес Астров, поглаживая подбородок. — Вроде мы его не обижали. От папы-алкаша забрали. Вторую жизнь дали, можно сказать. Ведь я ему больше отец, чем этот, который в подъезде валяется. Разве так можно обижать своего Папу? Это Павел нехорошо поступил. Нужно наказать мальчика.
— Так его никак найти не могут! У той телки смотрели, так у нее полномочия слишком большие, ничего с ней сделать нельзя… это если по закону. Юрисконсульт, мать твою!
— Значит, следует обойти закон, — заметил Леонид Георгиевич. — Мне кажется, Михаил, что в этой области у тебя большие наработки. Так что действуй.