С корабля на бал
Шрифт:
Пашка встал посреди улицы. Все видели его — маленького десятилетнего мальчика со скрипкой. Обходили, стараясь не задеть. Уж больно хорошеньким он выглядел: аккуратный серый костюмчик, штанина запачкана чем-то белым, взъерошенные волосы, хохолок.
Некоторые прохожие улыбались, вероятно, думая, что вот сейчас они придут домой с работы, на пороге их встретит такое же чудо и будет говорить, что математичка придирается и поставила тройку, а по пению Петров фальшивил так, что передохли все мухи в классе, но ему поставили «пять»… а
А если бы люди могли знать, что творится в душе мальчика со скрипкой, и о том, что заключает в себе этот скрипичный футляр, — бежали бы от мальчика, как от чумы и проклятия.
Маленький человек стоял посреди улицы и не хотел поднимать взгляд на дом через дорогу — дом, где он прожил два месяца, во время которых учился в гимназии номер два.
Он учился, а Шикин готовил все для большого вечера смерти. С отрывком из «Разбойников» Шиллера в исполнении Кати Гроссман и смерти — в исполнении ее отца.
Внезапно Пашке стало ясно, что именно он должен делать и куда идти. Да, он не может возвращаться ни в гимназию, ни в квартиру, соседи которой принимали его и Владислава Сергеевича за отца и сына.
Маленький человек повернул к мини-маркету, который уже зажег свою неоновую вывеску, и потянул на себя массивную дверь.
Подошел к продавщице и несколько секунд смотрел на нее, словно не зная, что ему, собственно, надо, пока она сама не спросила:
— Тебе чего, мальчик?
— Тетя, от вас позвонить можно?
— Что, мальчик?
— Телефон есть?
— Есть. Вот. Звони.
Пашка набрал номер и произнес:
— Алло… Серый? Это Пашка. Выйдешь? Ага. Ладно, буду ждать на нашем месте. Нужно. Возьми отцовский телефон. Да, его сотовый. Никаких телохра… Да! Придумай что-нибудь. Нужно, сказал. Ну все, давай.
Два мальчика подошли друг к другу и поздоровались со взрослой серьезностью. Они встретились на одной из аллей старого парка. Рядом тускло блестел пруд, чуть поодаль во все густеющих сумерках плыла громада моста. Нет, этот мост через мутный ручей вовсе не был большим… но просто слишком маленькими казались эти две фигурки, встретившиеся под большим раскидистым деревом.
— Что звал? — угрюмо спросил Сережа, вертя в руках мобильный телефон, принадлежавший покойному Борису Евгеньевичу Гроссману.
Пашка кашлянул и, положив скрипку на лавку, проговорил:
— Я больше не хочу… не буду. Все. Лучше быть таким, как мой этот… папаша. Не хочу. Не буду.
Говоря это, он совершенно по-детски кривил губы и хмурил брови.
— Да ты что? — с жаром воскликнул Сережа. — Ты же сам говорил, что это интересная игра! Ты же сам говорил, что пора сделать так, чтобы над нами перестали смеяться… считать нас маленькими. — И он затеребил в тонких пальцах мобильник.
— Ты ничего не понимаешь, — угрюмо сказал Пашка. — Ничего. Я сегодня… я сегодня кончил Шикина. Вот так, Серый.
Сережа открыл
Только «беретту» Пашка оставил себе.
Сережа следил за манипуляциями друга широко открытыми глазами.
— Вот что, — сказал Павел, — мне нужен адрес той тетки, которая сидела в комнате с твоей сестрой. Я узнал ее. Она сейчас работает у нас в гимназии. Шифрованно работает, конечно.
— А, Юля? Да, тут должен быть ее телефон, — и Сережа начал нажимать на кнопки мобильного. — Но тебе-то она зачем, а?
— Не твое дело. На твоем месте я бы вообще не высовывался, — грубо ответил Пашка. — Вот что… давай телефон сюда.
— Папин?
— Папин, папин! Что, он тебе дорог как память? — Пашка употребил этот оборот, который он часто слышал от Шикина, совершенно с его интонациями. — Ты же сам…
— Не дам!
— Да ты че, Серый, оборзел?
— Не дам тебе, сказал!
— Ах ты, козел! — рявкнул Пашка и с силой ударил Сережу между ног.
Тот закричал и, скорчившись, упал на землю. Пашка подскочил, выхватил из рук Сергея телефон, деловито ударил еще несколько раз, затем отошел, как будто полюбоваться работой, а потом — с разбегу — ударил Сережу Гроссмана так, что тот, застонав, упал в пруд. Всплеск воды был тотчас заглушен возмущенным воплем какой-то бабы, которая несла три сумки и бодро переругивалась с идущей чуть позади товаркой:
— Ах ты, безобразник такой! Да что же это ты делаешь? Что за дети пошли, мать твою? Ни стыда, ни совести! Ты что его ногами… еще молоко на губах не обсохло, а туда же!
— Наверно, фильмов насмотрелся про всяких там Терманатеров и теперь выдрюкивается! — предположила вторая. — Видела бы твоя мать, что ты тут вытворяешь!
Пашка повернулся к ним с серым лицом. Выхватил пистолет и шагнул из тени дерева под свет фонаря. Вставил в рукоятку полную обойму.
На толстом лице первой бабы смертельной бледностью проступил ужас. Вероятно, она с первого взгляда поняла: в руках этого маленького мальчика не игрушка, а настоящее боевое оружие.
Она уронила сумки на дорогу, в сумках, что-то звякнуло, а вслед за сумками на дорогу осела и сама баба.
— Господи Иисусе Христе… Господи Иисусе Хри…
Под ногой Пашки щелкнула сломанная ветка. Звук был точно такой же, как тогда, когда он уложил Шикина. По крайней мере, так показалось ему самому.
— У меня нет мамы, — звенящим от напряжения голосом сказал он. — У меня нет мамы, слышишь, ты, корова…
И с этими словами он несколько раз выстрелил в сумку женщины, отчего оттуда немедленно хлынула какая-то красная жидкость — наверное, кетчуп или томатный сок — и потекла на дорогу.