Ржавые листья
Шрифт:
— Ну так вот… — воевода вновь помолчал. — Мы с ним ещё с Вольгиных времён во вражде. Вражда, вестимо, не кровная и уж тем паче, не родовая, а всё же…
— А почто? — непонимающе поднял брови Волчар.
— А за любовь, — пояснил Волчий Хвост спокойно. — Он к твоей матери переже меня сватался, да только поворот получил. А я — нет. Вот тогда всё и началось.
Багула-переяславец… кто ж про него не слыхал. Тот, что в битве при Итиле застрелил самого козарского хакана и был после того взят Святославом в дружину. Ныне он жил в Киеве… совсем
О боги! Рогнеда!
Некрас молниеносно сел, успев краем глаза уловить своё отражение в полированном зерцале — красная рожа перекошена, веки опухли, глаза вытаращены. Но ему было не до смеха. Волчар замер на месте с открытым ртом, потрясённый одной короткой и простой мыслью.
Он знал только одну женщину среди вятших, к которой прочно налипло среди киевской знати назвище Горислава.
Только одну…
Бывшую полоцкую княжну, а ныне — великую княгиню Рогнеду Рогволодовну.
Жену великого князя Владимира Святославича.
Насильно взятую им на пепелище Полоцка близ её отца и братьев, только что убитых по его приказу.
Рогнеда-Горислава!..
Волчар сжал виски пальцами. Что это было? Мгновение высшей мудрости? Провидение? Память случайно подслушанного разговора? Иное ли что-то?
И голос, кой ему всё время казался знакомым. И запах! Запах духов грецких, кои имели только жёны великого князя.
И ведь чародей… спроста ль он из полочан-то?
Некрас застонал, мотая головой.
Р-рогнеда-Гор-рислава!
Мать вашу, да во что ж это он встрял? Говорят ведь умные люди: не путайся в дела власть предержащих. Там, где великая княгиня потеряет свободу на пару месяцев, он, мелкая сошка, останется без головы. Мать вашу с гульбища вниз головой, через тройной плетень, вперехлёст по мосту да в гнилое бучило!
И что теперь? К великому князю идти, всё рассказывать? И на дыбу враз угодишь за поклёп на великую княгиню.
Скрыться куда-нито? Скроешься, как же… Да и куда?
Стало быть, надо идти за мечом…
Волчар собрался быстро. С собой он не брал ничего — всё, что надо, есть в Берестове.
Тихо, стараясь не скрипнуть половицей или ступенькой, Волчар выскользнул из изложни, спустился по лестнице в гостевую горницу и вышел на крыльцо. Во дворе тоже было тихо. Обычно неслись голоса из молодечной, где жили кмети отцовой дружины, ныне же отец всех забрал с собой.
Некрас уже подходил к конюшне, когда его настиг утробный рык. Обернулся — сзади, припав на мощные лапы, стоял, скаля немаленькие зубы, отцовский пёс Серко, и в его глазах недобро горели тусклые зелёные огоньки. Волчар опешил: Серко никогда не путал татей не только с домочадцами, но и с гостями! Ныне же он не в шутку намеревался прыгнуть на младшего хозяина: задние лапы уже подбирались под брюхо.
— Серко! — прошипел Некрас, садясь на корточки.
Пёс недоумённо моргнул, неуверенно рыкнул — хозяина он явно не узнавал! Глаза говорили ему одно, а
— Серко, — вдругорядь позвал кметь.
Пёс нерешительно сделал шаг навстречь, но тут его шерсть вновь вздыбилась, — он чуял что-то странное и непонятное. Слышно было, как клокочет в глотке сдавленное глухое рычание, как звенит в воздухе нечеловеческая тревога — словно струны на гуслях лопались.
Серко сдался первым — глухо рявкнув, он затрусил в сторону. Некрас же отворил ворота в конюшню. Его буланый приветственно фыркнул было и потянулся за угощением, но тут же хрипло взоржал и в ужасе шарахнулся опричь. Встревоженные кони забились в стойлах, проснулся конюх — холоп-степняк, так и спавший в конюшне. Он выскочил из своего закута с кистенём в руке, чумной со сна и с всклокоченными волосами, смешной и страшный одновременно, глянул очумело:
— Боярич?
— Спи, — велел ему кметь, подходя к Буланому. Тот косил глазами, приплясывая и всхрапывая в страхе. Рука хозяина медленно зависла в воздухе — миг! — и стремительно вцепилась коню в ноздри. Буланый вновь ржанул, попытался вырваться и даже укусить, но Волчар уже вспрыгнул верхом. Колени кметя жёсткими клещами сжали конские бока, и Буланый вдруг угомонился.
— Вот так-то лучше, — пропищал кто-то сзади. Волчар невольно оглянулся и остолбенел. На краю загородки стойла сидел, свесив ноги с небольшими жеребячьими копытцами, маленький человечек. Из буйной, конского волоса, гривы на его голове высовывались мохнатые островерхие конские уши.
Вазила.
Волчар аж присвистнул — никогда прежде Потаённый Народец ему видывать не приходилось.
— Гой еси, Хозяин Конюшни, — усмехнулся кметь спокойно, спрыгивая со спины Буланого, поднял из яслей седло и вскинул коню на спину.
Вазила не ответил, только кивнул и продолжал болтать ногами. Потом весело заявил:
— А коняжка-то тебя боится.
Ясное дело, боится, — дёрнул щекой Волчар, — а то я сам этого не вижу.
— А знаешь, почто?
Это было что-то новое, и кметь, затянув подпругу, обернулся:
— Ну и почто?
— От тебя волком несёт, — пояснил вазила безмятежно.
Некрас недоумённо понюхал свою руку — ничего похожего на волчий запах не было, вазила же довольно захихикал. Кметь свирепея, замахнулся уздечкой, Хозяин Конюшни с новым смешком прыгнул в ясли и как сквозь землю провалился. Железные удила с лязгом хлестнули по доскам загородки.
— Тьфу ты, пропасть!
Волчар накинул на Буланого узду, закрепил на седле мешок и потянул коня за собой. Конюх уже ушёл доглядывать сон: небось, дворовая любвеобильная дебелая повариха снилась. Кони уже успокоились, хоть и косились недобро, всхрапывали и прядали ушами.
У ворот никого не было, даже сторожа. И вот тут Некрас взбеленился. Пинком отворил дверь в сторожку, опрокинул спящего холопа с лавки на пол, вмиг забыв о том, что собирался уехать отай.
— Тварь!