Ржавые листья

Некрас Виктор

— И что дальше.

— Дальше я тебе глаза завяжу.

— Ещё чего! — у Волчара внутри всё сразу встало на дыбы.

— Не ещё чего! Надо! — в голосе чародея лязгнул металл, и кметь невольно покорился. Да и впрямь, чего он ему сделает? Дальше Оболони не заведёт.

Плотная шерстяная повязка легла одновременно на глаза и на уши, вмиг отрезав звуки и свет. Пахнуло сырой землёй, — должно, Прозор отворил потайную дверь. Чародей коротко толкнул кметя в спину.

— Шагай, — голос Прозора звучал глухо, едва слышно.

В

лазе было низко, — чупрун на бритой голове Волчара то и дело задевал за верх, осыпая за ворот землю и заставляя ёжиться, ровно мышь на морозе. Пол тож был неровный. Несколько раз кметь споткнулся, последний раз особенно сильно, мало не полетев наземь. Выругался, помянув бога, мать чародея и все на свете подземные ходы.

— Здоров лаяться, — несмотря на повязку, можно было понять, что Прозор говорит с одобрением. — Ни одна нечисть тебя не одолеет.

— А что, здесь нежить водится? — мгновенно остоялся Некрас. Мгновенно пришли на ум всякие страсти вроде оглоданных костей и загубленных душ. Мелькнули перед закрытыми глазами оскаленные и жёлтые клыки, шерсть и чешуя, что-то когтистое и, одновременно, копытно-рогатое.

— Да ты не бойся, — с коротким смешком ответил чародей. — Нас они не тронут, даже если и есть.

Кметь вскипел было — чародей посмел сказать, будто кметь боится! Но Прозор уже вновь подал голос:

— Всё, пришли уже, снимай повязку.

Волчар стряхнул с головы надоевшую тряпку и огляделся.

Пещера. Тусклый пляшущий свет лучины в руке Прозора терялся во мгле подземелья.

— И что дальше? — ядовито спросил кметь. — Будем ждать Жар-птицы, чтоб посветлее стало?

— Не будем, — равнодушно отозвался чародей. Он щёлкнул пальцами, и в пещере вдруг стало светло. Не так, как на улице днём. Скорее, как в сумерках. Но всё же можно различить даже лицо Прозора, даже его бороду.

— Что это светит? — спросил Некрас, стараясь казаться равнодушным.

— Какая тебе-то разница? — пожал плечами чародей. — Долго пояснять. Видал, как гнилушки светятся в темноте?

Свет и впрямь был похож на гнилушечное свечение.

Кметь вновь огляделся. Чуть в стороне была вкопана широкая и низкая лавка, а прямо передо мной, шагах в двух стояли пять резных кресел.

— Ну, а теперь?

— А теперь будем ждать, — терпеливо отозвался чародей.

— Жар-птицу? — насмешка у Некраса проснулась вновь.

— Нет, — всё так же терпеливо обронил Прозор.

— Присесть бы хоть, — кметь вновь бросил опричь взгляд. — Я так понимаю, эти кресла не про мою честь…

— Правильно понимаешь, — отозвался незнакомый голос.

Волчар почувствовал, как душа невольно сжалась. Больно уж это было… неожиданно. Он резко обернулся. За спиной — и отколь только взялись?! — стояли полукругом четверо. Трое мужчин и одна женщина. Одетые словно обычные киевские простолюдины. И только лица прятались за кожаными скуратами. Кметь вдруг почувствовал себя странно

беззащитным, мало не нагим. Привык, что ворог всё время с открытым лицом, хоть отец и наставлял в своё время, что не всегда так бывает.

3

Они молча расселись в креслах. В пятое кресло сел Прозор. Они сидели и молчали. Волчар уже начинал думать, что голос мне показался, когда женщина, наконец, разомкнула губы:

— Ты всё-таки привёл его, Прозор.

Голос был тот самый. Женский грудной голос, привыкший не только просить, но властно распоряжаться. Чародей только наклонил голову, утверждая то, что и так можно было понять.

— Хорош, — прогудел насмешливым басом один из мужчин, высокий и жилистый, с чупруном светлых волос на бритой голове. — Кого-то он мне напоминает…

— Своего отца, кого же ещё, — холодно обронил второй, низенький лысый колобок с густой бородой. Волчара даже ощутимо кольнуло этим холодом. И тут он разозлился. Терпеть не мог, когда при нём про него говорили, будто про товар. Не раз за такое на беседах носы на сторону сворачивал парням с Горы, что любят похвалиться длинной, как крысиный хвост, чередой предков. От злости кметь вспомнил, что это они хотели с ним повидаться, а не он с ними, и несколько обнаглел. Как и у Прозора в избе, без приглашения уселся на лавку, закинув ногу на ногу, и принялся их вызывающе разглядывать. Особенно долгим взглядом остоялся на женщине. Собственно, поглазеть было на что, хоть лицо её и было укрыто под скуратой. Летник, понёва и кептарь плотно облегали её фигуру, приковывая не только Волчаровы взгляды. На его взгляд, ей вряд ли было больше двадцати трёх лет, то есть, кметя она была старше ненамного.

— Полегче, Волчар, — заметив его взгляд, угрожающе проворчал первый. Некрас про себя порешил называть его Витязь — за чупрун. Дураку ведомо, что на Руси такие чупруны носят только знатные вои — кмети и гриди. На гридня он не тянул — молод слишком, вряд ли ему было более двадцати пяти — двадцати восьми.

Кметь не ответил, продолжая молча их разглядывать. Второй, Колобок, под его взглядом недовольно заворочался. Этот явно не вой, скорее купец-горожанин или ремесленный староста какой.

Третий, высокий и худой, с тонкой бородой и стрижеными в кружок волосами, глядел в прорези скураты холодно и пронзительно. Жёсток. Но на гридня тож не тянет. Боярин? Пусть будет Щап, — подумал кметь насмешливо.

Может статься, он кого-то из них даже и знал. Особенно женщину, — у Волчара крепло неотвязное ощущение, что он её где-то уже видел и неоднократно.

— Дерзок, — холодно обронил Щап. — Не знаешь, с кем говоришь, щеня.

— Да где уж мне, — с наиболее возможной насмешкой ответил кметь, едва сдерживаясь, чтобы не выплеснуть клокочущую злобу. — Ты ж за скуратой спрятался, где мне узнать, что ты за боярин такой. Да и на хрена ты мне сдался вообще?