Рюрик
Шрифт:
Вадим как бы окаменел. Некоторое время он не мог пошевелить ни плечами, ни головой, затем резкая боль пронзила его под обе лопатки, и ему показалось, что кто-то мечом, длинным и острым, примеривается к его шее. Он так ясно вдруг ощутил над своей спиной и плечами этот меч, что резко обернулся, зло вскрикнул и быстро отмахнулся рукой от невидимого оружия.
Гостомысл ахнул, подался вперед, к Вадиму, и тихо прошептал:
— Что ты?
— А… это разве не ты? — ошеломленно, заикаясь, выговорил Вадим и осторожно повел плечами: боль в лопатках была не такой острой, но еще явной. Он с ужасом смотрел в ту точку, где должен быть холодный, острый меч, и, не найдя его, недоверчиво покачал головой: — Что это было? — потрясение спросил он и растерянно
Гостомысл с распростертыми руками подошел к Вадиму и осторожно, ласковым голосом спросил:
— А… что… с тобой было, Вадимушка? Князь внимательно вгляделся в озабоченное и обеспокоенное лицо посадника, в его трясущиеся от волнения руки и хмуро произнес:
— Н-не знаю. — Он опустил голову, положил руки на колени и нерешительно пожал плечами.
— Я… видел, ты словно окаменел как-то, чуть вытянулся, — быстрым шепотом заговорил Гостомысл, вытирая пот с лица рукавом меховой перегибы и заглядывая в побледневшее лицо Вадима. — А… потом ты… закричал… — еще тише и нерешительнее проговорил посадник и робко положил руку на плечо князю.
Вадим вздрогнул. Гостомысл убрал руку, поняв его недоверие.
— Неужели и они ведают секреты заклинания? — вяло вдруг молвил Вадим, опередив в догадке посадника.
Посадник ахнул, отступил на шаг от князя.
— Так… ты… ты заклинал Рюрика?! — с ужасом спросил Гостомысл и задохнулся от невысказанного гнева. Широко открытым ртом он глотнул воздух и схватился за сердце. «Зверь, какой же ты зверь!» — хотел крикнуть он и уже рванулся было к Вадиму, чтобы схватить его за горло и задушить на месте, как паршивого пса, но грузное его тело как-то вдруг съежилось и поникло. Чей-то голос внутри его шептал: «Не выдай себя, посадник!»
— Не один я, — вяло оправдывался между тем Вадим, не догадываясь, какую душевную бурю переживает посадник. — Да и… не Власко же заклинали мы с волхвами, а варяга! — запальчиво пояснил князь, и взгляд его упал на руку, которой Гостомысл держался за сердце.
— Власко! — как эхо, глухо простонал посадник и глянул исподлобья на князя так, что тот не выдержал и отвел отяжелевший взгляд серых глаз в сторону. — Я тебе покажу Власко! — загремел посадник, но не встал. — При чем здесь Власко! Мой сын добровольно отказался от княжеского шелома, так за что его заклинать? — прокричал он, все еще держась за сердце.
— А чего же ты за грудь схватился, коль речь идет о варяге? — ехидно спросил Вадим, но и сам боялся сделать резкое движение. Он сидел на беседе, слегка согнувшись вперед и держа руки на коленях.
Гостомысл поднял голову, оглядел князя гневным взглядом и зло спросил его:
— Скажи, зачем ты два лета вспять сам пошел к варягам и сам звал их на помощь?
Вадим вскинул голову, встретился с яростным взглядом посадника и резко проговорил:
— Ладно, моя душа темная! Твоя, я думаю, не светлей.
Гостомысл смолчал в ответ на дерзость князя и стоически приготовился выслушать откровение знатного славянского предводителя.
— Я держал в мыслях, — хмуро заговорил Вадим, глядя мимо Гостомысла на огонь в очаге, — что все прибывшие к нам варяги будут подчиняться едино мне.
— При наших-то просторах! — удивился Гостомысл.
— И при наших-то просторах! — подтвердил Вадим и не отвел своего взгляда от глаз посадника. — А вы на совете не захотели по неведомым мне причинам создать такой порядок, при котором не они были бы главной силой у словен, а мы, словене, — четко и разоблачающе беспощадно проговорил Вадим и не дал Гостомыслу возразить. Он встал, одернул сустугу и грозно пошел на посадника. — Да, вы разделили их, но каждый из них живет во своем углу обособленно и независимо от нас. У каждого из них всего вдоволь: и земли, и войска, и доспехов, — с явной обидой в голосе проговорил Вадим, глядя прямо в лицо Гостомыслу, и, жестикулируя, громко крикнул: — А я, славянский князь, знаменитый Вадим Храбрый, защитник всех богатств ильменских словен… — Он ткнул пальцем себя в грудь, где на сустуге значилась
— Будто ты и впрямь пошел к ним на поклон! — так же ехидно воскликнул Гостомысл и тоже встал. Вадим отступил на шаг.
— Какая разница! — недоуменно вскричал он и удивленно посмотрел на посадника. — Они должны были отдать мне эти машины сами, а они…
— Этого не было в договоре! — грозно перебил его
Гостомысл и жестко добавил: — А ежели бы тебя на таких условиях нанимали охранять чужие земли, ты бы пошел?.. Чего смотришь?.. Нет! Вот и они!.. — уже успокоенно проговорил посадник и, окинув недовольным взглядом новгородца, продолжил: — Они нисколько не хуже тебя. К тому ж из всех, соседствующих с нами, это самые близкие нам племена. Они почитают тех же богов, что и мы, и в конце концов ради спасения нас от кровной мести они превратили в пепелища свои селения!..
Вадим отступил перед этой грустной правдой и, нахмурившись, следил, как все упорнее наступал на него посадник.
— Не мне тебе голову морочить, — снова заговорил Гостомысл, видя, что на время сломил сопротивление князя, и, пользуясь моментом, решил высказать ему все до конца: — Ты вспомни, что сказал их верховный жрец о необходимости! О не-об-хо-ди-мо-сти, слышишь? — по складам произнес он это слово, рассекая в такт рукой воздух и тыча пальцем князю в грудь, туда, где была вышивка на сустуге, — за-щи-щать наши словенские племена друг перед другом; во имя спасения, а не во имя уничтожения объединяться. Не ровен час, когда другой народ воспользуется нашей бранью и побьет всех нас! беспощадно изрек посадник и, недобро усмехнувшись, добавил: — Тогда уж неколи будет думу думати, кто с чем и на чью землю приидоше.
Вадим хмуро молчал. Да, истина крылась в многословье старого хитреца, но открыл-то он ее не всю. Не всю! Вроде бы все гладко, но чего-то явно не договаривает этот старый бес. Чего же? Вадим смотрел на посадника и ждал, когда тот коснется самого больного места. Но посадник отвернулся от князя, подошел к очагу, подбросил в него несколько сухих поленцев, пошвырял щипцами угли, раздул огонь и, полюбовавшись на игру вспыхнувшего пламени, повернулся к предводителю ратников.
— И нынче, — как бы спохватившись, со вздохом заговорил посадник, и Вадим застыл, почуяв, что разговор приобретает особую остроту, — и нынче, я думаю, невозможно заставить Рюрика подчиняться тебе! — медленно и тяжело проговорил Гостомысл и, предупредительно подняв руку в сторону вскочившего Вадима, хмуро добавил: — Тем более что они разгадали твое заклинание.
Вадим задохнулся от злости.
— Это… все ты! — хрипло проговорил он. — Ты! — закричал он с нарастающей силой в голосе, но Гостомысл решительно перебил его.
— Не я, а ты! — крикнул он, схватившись снова за сердце. — Ты никак понять не можешь, что привели мы в этот раз, — неожиданно голос его ослаб из-за острой боли в груди, — силу, которая не чета тем, прежним, запомни это! — предупредил он и снова, не дав Вадиму возразить, глухо, превозмогая боль, заговорил: — В этом наша первая беда. Ведь те жили сами по себе, а эти… — он поднял указательный палец левой руки вверх и погрозил им Вадиму, — а эти с нашим людом скрепляются! Ну, а что вы с Рюриком друг другу кланяться не хотите, — горько вздохнув, изрек Гостомысл, — и, как я чую, никогда не захотите, в сем наша другая беда! — Он передохнул немного, взглядом умоляя Вадима не мешать, подождать чуть-чуть и дать ему договорить, и, когда тот чудом повиновался, хрипло продолжил: — Ив том, что вы оба с Рюриком зело молодые, зело крепкие головою и телом — со-пер-ни-ки, — в сем наша третья беда! — Вадим хотел было возразить, но Гостомысл, словно разгоняя перед собой невидимую пелену, помахал левой рукой в разные стороны, не дал ему ничего сказать и снова тихо молвил: — Вы никогда друг другу ни в чем не уступите, и кто из вас кого опередит, один Святовит ведает!