Рюрик

Петреченко Галина Феодосьевна

Тихонько скрипнула дверь, и на пороге одрины появилась немолодая жрица, охранявшая вход в опочивальню младшей жены рарожского князя. Эфанда вздрогнула, обернулась.

— Миссионеры из родственной нам страны очень хотят побеседовать с самой любимой женой князя рарогов, — напряженно произнесла жрица и испытующе глянула в глаза Эфанды. Глаза княгини от удивления расширились.

Жрица еще раз повторила просьбу миссионеров, и, когда наконец Эфанда поняла, чего от нее хотят, служительница Радогостова культа тихо удалилась к себе.

А

через минуту в одрину Эфанды вошли Бэрин и миссионер-ирландец. Бэрин, видя удивление на лице маленькой княгини, решил подготовить ее к серьезному разговору. Эфанда нахмурилась, видя, как решительно верховный жрец направился к табуретам, на которых в беспорядке лежали ее платья. Бэрин сделал вид, что не замечает недовольства княгини, и, шумно вдохнув насыщенный ароматом сушеных трав воздух одрины, сказал улыбаясь:

— Прости, княгиня, я привел к тебе ученого человека: он давно хотел поговорить с тобой. Я много рассказывал ему о твоем уме и о том, что ты ведаешь тайны природы.

Эфанда в ответ посмотрела на верховного жреца с таким недоумением, что тот сразу понял: не умеет еще младшая княгиня скрывать свои мысли. «Ну что ж, — нахмурился Бэрин и подумал; — Придется и этому учиться, маленькая Эфи!..»

— Ты уж прости, что мы так бесцеремонно ворвались в твой Радогостов уголок, — виноватым тоном произнес Бэрин и ласково улыбнулся княгине. Совет племени разрешил миссионеру из Ирландии поговорить с тобой о христианстве, но только в моем присутствии. Как ты смотришь на это?

Эфанда пришла в себя. Оказывается, заседал совет, а она ничего об этом не знает. А Рюрик?..

— А Рюрик знает об этом? — беспомощно пролепетала Эфанда, все еще не предлагая присесть столь редким гостям.

— Знает, — спокойно сказал жрец и одну за другой пододвинул к печи три табуретки.

— Давайте посидим у огня, посумерничаем, — мирно предложил Бэрин и первым сел прямо напротив топки, в которой и днем и ночью поддерживался слабый огонь, обогревавший одрину княгини.

Справа от себя жрец посадил Эфанду, а слева — лицеприятного, зрелых лет проповедника Акинфа.

— Я не понимаю, зачем нужен этот разговор, ведь Рюрик и слышать не хочет о христианстве! — воскликнула Эфанда и смущенно посмотрела на Акинфа.

Ирландец промолчал. Он внимательно всматривался в лицо молодой женщины, как будто проверял, насколько его впечатление сходно с тем, что говорили о дочери вождя Верцина Бэрин и другие.

— И уж если… Руцина в свое время не смогла убедить Рюрика в необходимости принять христианство…

— Да-да, княгиня! — с жаром перебил ее Бэрин, не давая ей договорить. Ты повторяешь слова советников своего мужа. Мы думали точно так же, как и ты, но Акинф все же хочет побеседовать с тобой сам.

Бэрину было приятно сидеть в этой тесной, маленькой комнатке, где все выдавало, что здесь живет молодая женщина, любимая своим мужем: и множество безделушек; и пояс Рюрика, оставленный им накануне; и тот неуловимый

аромат свежести, смешанный с запахом сухих трав, который волнует и будоражит мужчину.

— Хорошо, — согласилась наконец Эфанда и, не отводя взгляда от проповедника, сказала: — Пусть тогда он сначала ответит на мой вопрос!

Акинф, тряхнув черными кудрями, спускавшимися у него до плеч, тихо рассмеялся и, словно проникнув в мысли маленькой княгини, спросил:

— Какой вопрос изволит мне задать княгиня? Эфанда слегка смутилась: она еще не привыкла к такому обращению; опустила глаза, как бы собираясь с духом, и спросила о том, что ее больше всего мучило, когда она думала о Христе:

— Отчего Бог Отец стал отцом-убийцей своего сына? Бэрин приподнялся с табуретки:

— Ну, Эфи, нельзя же так… толковать!

— А я ждал именно этого вопроса от нее, Бэрин, — спокойно возразил ирландец и тихо попросил: — Не мешай ей узнать все то, что мучает ее мужа.

Эфанда вспыхнула.

— Рюрик знает ответ на этот вопрос. И я могу ответить на него сама.

Акинф удивленно посмотрел на ожесточившуюся маленькую женщину и растерянно кивнул ей головой.

— Бог предал сына своего Христа и не пощадил его, чтобы примирить с собою народ, который враждовал с ним, а затем он сделал этот народ особо избранным, — на память, но волнуясь от необычайности спора, проговорила Эфанда.

— Так! Все правильно, — подтвердил Акинф, пристально вглядываясь в порозовевшее лицо Эфанды.

— Так ли уж правильно? — сознательно обыграла ответ ирландца недоверчиво и насмешливо княгиня.

Ирландец, которому была понятна ее насмешливость, утвердительно кивнул головой.

Эфанда встала. Бэрин никогда не видел ее еще такой рассерженной. Но и в гневе она не позволила себе ни одного резкого движения, ни одного резкого слова.

— Ты считаешь, что можно предать своего сына? Мой отец — вождь Верцин потерял в битвах четырех своих сыновей, но он был рядом с ними. Я не могу поверить, чтобы он смог предать их, сколь бы ни важна была причина для этого. Ваша же вера допускает предательство, причем самое позорное предательство отцом своих детей. — На глазах у Эфанды навернулись слезы. Так чего же вы хотите от Рюрика? И ты, Бэрин, тоже допускаешь это?!

Эфанда не могла уже стоять на месте. Ей стало душно. Она отвернулась от своих собеседников и отошла к окну. Бэрин тяжело поднялся с табурета, подошел к маленькой женщине и осторожно погладил ее по плечам. Княгиня, отстраняясь от этой отеческой ласки, нагнулась и распахнула створки окна. В комнату ворвался свежий морской ветер.

Наступила тишина. Акинф сидел сгорбившись на табурете. Волнение рарожской княгини передалось и ему. До чего же упрямы эти рароги-русичи, один Бог знает! Можно подумать, что нет у них большего греха, чем предательство! И кто в это поверит? Да и о каком предательстве идет речь? Акинф поднял голову и тихо сказал: