Рыцари Дикого поля
Шрифт:
— Так может сказать только очень мужественный человек, светлейший мурза. Поверьте, жизнь научила меня, бывшего пленника, два года проведшего невольником в Турции, уважать мужество и друзей, и врагов.
— Теперь я понимаю, почему вы так свободно говорите на языке моего народа. Мне бы не хотелось, чтобы отныне вы видели меня в стане своих врагов, полковник. — Короткая седоватая бородка окаймляла его крупное широкоскулое лицо, на котором ни слова, ни переживания не оставляли никаких следов. Точно так же, как не запечатлевались они и на лице Хмельницкого. Эти политики стоили друг друга.
— Мне тоже не хотелось
— Вашего сына. — переспросил Тутай-бей. — Для меня это большая честь.
— Моему всего лишь пятнадцать. Но… он уже воин, — улыбнулся полковник, заставив улыбнуться при этом и Тугай-бея. Воины, отцы воинов, они понимали чувства друг друга. — Все эти дни, пока мы ждали вашего приезда, Тимош обучал вашего сына украинскому языку, а Султан-Арзы учил моего фехтовать, стрелять из лука и арканить.
Они вновь сдержанно улыбнулись: сыновья слишком быстро перестают быть детьми.
— Когда я смогу увидеть Султана-Арзы? Вернее, я не так задал вопрос. Как мне следует отблагодарить вас и тех казаков, что не изрубили его на поле боя, не казнили во время пленения? Что смогу увидеть своего сына? Пусть даже только увидеть.
С ответом Хмельницкий не спешил. Поднялся, прошелся по комнате…
— Если бы вы знали, как наши сыновья подружились, вы не стали бы спрашивать о цене выкупа, светлейший Тугай-бей. Я не возьму у вас ни одного акче [29] . С казаками рассчитаюсь сам. Свобода вашего сына — жест дружбы. Лучшая награда для меня — видеть счастье в глазах отца, который уезжает домой со спасенным сыном.
29
Акче — мелкая серебряная монета, имевшая в то время хождение в Крыму.
— И вновь я слышу слова, достойные настоящего отца.
— Я послал своего ординарца. С минуты на минуту наши сыновья будут здесь. Вместе с Султаном-Арзы уедут и те трое воинов, которые находятся сейчас в одном шалаше с ним. Кстати, ваш сын сам подсказал, кого следует выбирать. Как оказалось, все они — аскеры из влиятельных родов, которые входили в его личную охрану.
— Вы беспредельно добры ко мне, казак-баша [30] .
— Кроме того, узнав о вашей переправе через Днепр, я послал гонцов на Сечь с просьбой отпустить остальных пленных, чтобы они могли составить свиту вашему сыну. Султан-Арзы привел этих аскеров сюда, они вместе попали в плен и вместе вернулись. Разве не в этом заключается справедливость?
30
Казак-баша — старший среди казаков, казачий командир.
— Уверены, что казаки согласятся отпустить их без выкупа?
— Надеюсь, что моим гонцам удастся уговорить казаков… — скромно уточнил Хмельницкий.
Тугай-бей понимающе опустил глаза. Щедрость полковника переходила все мыслимые пределы. Мурза понимал, что в данном случае Хмельницкий преподносит ему урок великодушия, за который неминуемо придется платить. Даже в том случае, если полковник действительно не возьмет у него ни одного акче. Причем платить крупно, и не единожды.
Они вышли во двор и какое-то время наблюдали, как казаки вместе с татарами ставят на берегу реки шатер и готовят нехитрое походное угощение. При этом все время поглядывали в сторону Днепра, нет ли гонцов.
— Не поехать ли навстречу им? — предложил Хмельницкий. — По дороге поговорим. Когда еще представится такая возможность!
— В седле с татарином можно договориться о чем угодно, кроме продажи коня, на котором это седло закреплено, — согласился мурза. — Но прежде вы все-таки примете мои дары.
Он хлопнул в ладоши, подзывая кого-то из своих слуг, и вскоре у хижины появились красавец-скакун, шатер из белого шелка, сабля, персидский ковер, два пистолета с украшенными червонным серебром рукоятями. Последней к ним присоединилась незаменимая деталь всякого татарского подарка — расшитый серебром красный чапрак [31] .
— Но мы же договорились, что я не принимаю выкупа.
— Это не выкуп, господин Хмельницкий, — молвил Тугай-бей по-польски. — Вы благородно отказались от выкупа за моего сына, что было воспринято мною с пониманием и благодарностью, однако вы не можете отказаться принять мой дар. Право на дар — священное право каждого татарина.
31
Чапрак — шерстяная подстилка под седло. По роскоши чапрака и особым узорам на нем татары умели определять и положение всадника в обществе, то есть его социальный статус, и даже его принадлежность к тому или иному роду.
— Но я недостоин такого богатства, такой роскоши, — жестом указал полковник на дары.
— Что вы, казак-баша! Скромность моего дара может быть оправдана только скромностью моего кочевого бытия.
Хмельницкий помнил, что бедность всякого татарина в самом деле может быть объяснена и оправдана только его кочевым бытием, так что в данном случае мурза не лукавил, а свято чтил традиции.
Хмельницкий долго осматривал и столь же долго хвалил каждый подарок, а главное, тонкий вкус дарящего. И это не было данью обычаю, мурза действительно одаривал его целым состоянием.
Сложив подарки на ковер и прогарцевав на огненном скакуне вдоль берега, полковник признался, что никогда не видел коня прекраснее, чем этот. И никогда не поверит, что такой конь может принадлежать ему. Возможно, конь и достоин такого подарка, но дело в том, что он, Хмельницкий, не достоин такого коня.
Тугай-бей совершенно забыл об условностях этикета и важности момента. Он расцветал от осознания того, что сумел угодить полковнику, но еще больше от того, что Хмельницкий тонко придерживается татарских обычаев.
— Главное, чтобы скакун был достоин своего хозяина. Верный конь — что последняя стрела в колчане. Пока ты расчетливо бережешь ее, она бережет тебя.
— Я не могу принять от вас эти дары, Тугай-бей, поскольку не желаю, чтобы это было воспринято как выкуп. Но и не могу отказаться от них, дабы ваши воины не истолковали это как неуважение к вам.
— Для мурзы не существует ничего более страшного, чем позор явного неуважения, — решительно подтвердил Тугай-бей. — Что подарено мурзой, то воздастся ему Аллахом.