Рыцари Дикого поля
Шрифт:
«Ты не ошибся, приметив этого парня как телохранителя, — сказал себе полковник. — Но сто раз ошибся, рассчитывая на него как на собеседника. Оказывается, каждый человек знает свой предел. Если только знает его…».
Еще немного поговорив с Кремидисом и выпив вина, Хмельницкий поблагодарил его и рассчитался, причем слишком щедро для столь небогатого путника, как он.
— Но ведь я сказал, что угощаю вас, полковник.
— Я бы принял ваше угощение, если бы решил, что никогда больше не наведаюсь к вам, господин Кремидис. В то время как завтра я вновь буду иметь удовольствие отведать вина, взращенного на склонах Олимпии.
— Это
— Тем более.
29
Уже два дня принц Ян-Казимир скрывался во дворце графини д’Оранж. Клавдии все же удалось уговорить его появиться в Варшаве и дождаться встречи с королевой. Уговаривать пришлось долго и настойчиво. Принц опасался, что дворец французской графини — ловушка, которую ему желает устроить кто-то из врагов. И не обязательно сама королева, хотя в это время уже пошел слух, что она отдает предпочтение Каролю. Откуда ему было знать, что слух этот умышленно распускали посол де Брежи и сама королева двусмысленными намеками, чтобы взбодрить реального претендента на корону и руку.
Но особенно он взбодрился после того, как из этих же источников стало известно, что, кроме князя Ракоци, князя Кароля и шведского короля, на польский трон все настойчивее претендовал известный французский полководец принц де Конде, якобы давший понять, что вместе с короной не прочь принять и сердце Марии-Людовики, своей дальней родственницы.
Получив все эти сведения, Ян-Казимир основательно занервничал. И было от чего. Он уже всерьез стал опасаться всех тех интриг, которые затевал вокруг трона «французский клан» королевы Марии-Людовики, к которому теперь принадлежали графиня д’Оранж, граф де Брежи, графиня де Ляфер, всегда верный королеве Коронный Карлик, вождь казаков Хмельницкий, генерал-француз Дюплесси и многие другие…
— Никто не знает, что он у тебя? Ты уверена в этом? — уже в который раз озабоченно поинтересовалась Мария-Людовика, как только Клавдия вновь появилась в королевском дворце.
— Пока никто. — Сегодня Клавдия показалась королеве особенно красивой. Аромат индийских пряностей, зеленое с бирюзовым отливом платье с немыслимым декольте, легкая меховая накидка… А ведь речь шла о принце, которого графине приходится скрывать в своем дворце. — Но кто знает, как долго мне удастся утаивать присутствие столь известной персоны? И насколько хватит его терпения.
— Мне-то казалось, что ты способна удерживать у своих ног любого мужчину, — лукаво улыбнулась королева.
— Это не «мой» мужчина, государыня.
— Я ведь никогда не намекала на то, что мне известно о твоем романе с Коронным Карликом.
— Разве была еще и необходимость намекать на наш флирт? По-моему, это само собой разумеющееся, — спокойно парировала Клавдия. — А что касается вашей встречи с принцем, откладывать ее больше нельзя. И не только потому, что всякая таинственность имеет свой предел. Мы с вами ставим в двусмысленное положение претендента на трон.
Королева отложила в сторону том «Шести книг о государстве» Жана Бодена [46] , недавно привезенный для нее из Лиона, из типографии Этьенов, и, с сожалением взглянув на него: «Ну, есть ли у королевы время всерьез заниматься изучением подобных трудов?!», поднялась из-за столика для чтения.
— Как он там… вообще? — вполголоса спросила графиню.
— Что «как»? — не то чтобы не поняла
— Он ведь живет в твоем доме. Бывает с тобой в постели.
46
Жан Боден (1530–1596) — был модным в то время теоретиком наследственности монархической власти, полного абсолютизма. «Шестью книгами о государстве» этого философа, историка и политика в XVII веке зачитывались монархисты не только Франции, но и многих других стран.
— Еще не был.
— Брось, графиня! К чему эти женские скромности в нашем с тобой обществе?!
— Ну, признаю: уже побывал. По его же естественному настоянию, если вас интересует именно это. На нечто большее я не претендую, влюблять его в себя не пытаюсь, в душу ему с расспросами тоже не лезу. Кстати, именно это — что не лезу — он считает высшим моим достоинством.
— Еще бы! Если уж ты не лезешь в душу!.. Но, собственно, гложет меня сейчас не ревность. Хочу понять, что он представляет собой как мужчина, как претендент на корону. Предугадать линию его поведения во время встречи со мной.
— Предугадать? Такое не предугадаешь.
— Что именно?
— Как оно все сложится.
— Философии мне хватает на страницах книг. Ты по жизни говори, Клавдия, — не стала церемониться с ней Мария-Людовика.
Сколько раз они позволяли себе забывать о титулах и мило беседовать о мужчинах и женском житье, как обычные парижанки, только вчера вдоволь поразвлекавшиеся в одном из салонов с королевскими гвардейцами.
Приподнявшаяся вместе с королевой, д’Оранж вновь плюхнулась в кресло.
Закрыв глаза, она несколько минут покачивалась в нем, словно пыталась утолить какую-то внутреннюю боль.
— Моя служанка Эльжбетта в таких случаях говорит: «Подворотный мужчинка». И не более того, — повела головой Клавдия, помня, что смысл этого высказывания острой на язык служанки королеве давно известен. — Увы, не более…
— Это она так о нашем королевиче? — воспылало в Марии-Людовике затаенное самолюбие. — У нее есть для этого основания?
— Возможно, пока мы с вами оцениваем его достоинства, сидя в будуаре, оно и появится, это «основание». Но говорила-то она, мерзавка, обобщенно, пытаясь раскусить его. Кто-кто, а Эльжбетта это умеет, у нее особый нюх на «мужчин, подобранных под воротами».
— Когда речь идет о королях и прочих сильных мира сего, об их достоинствах следует судить с определенной осторожностью.
— Вы же сами требовали откровенности, Ваше Величество, — фыркнула графиня д’Оранж. — Тем более что мы наедине, да и сужу я о королевиче как раз с «определенной осторожностью». Если бы я начала судить о нем, как о своих «слабых мира сего» норманнах, и даже как о Коронном Карлике, то был бы у нас тогда предмет для разговора?
Не поднимаясь, графиня дотянулась до лежащего чуть с краю, на книжном столике, фолианта. «Эразм Роттердамский, — прочла она. — “Воспитание государя”» [47] .
47
Эта книга Эразма Роттердамского до сих пор считается одним из наиболее основательных, классических с точки зрения морально-этического и философского воспитания монарха как защитника государства и народа, трудов.