Рыцарь
Шрифт:
Спросить бы по-честному себя, как бы она предпочла провести оставшиеся четыре с половиной недели отпуска: торчать при Роберте с Глорией или же помогать этому человеку в его копаниях в том, что, может быть, было, а может, и не было его прошлым?! Вся эта история ей живо напоминает один роман о призраках: героиня, придя в библиотеку только что снятого ею на лето дома и прочтя одну из книг, узнает, что на этом доме лежит проклятье.
— Ну, ладно, я стану помогать вам! — к собственному удивлению вдруг выпалила Дуглесс.
Николас уселся с нею
— Сердцем вы — настоящая леди! — воскликнул он. Глядя поверх его склоненной головы, она улыбнулась, но затем улыбка исчезла.
— Что значит «сердцем»? — с возмущением спросила она. — Вы хотите сказать, что во всем остальном я — не леди, да?! Слегка пожав плечами, он ответил:
— Ну кто же способен постичь пути Господни, связавшие меня с простолюдинкой?!
— Да как вы… — начала было она и уже готова была выпалить ему, что дядя ее — король Ланконии и что она нередко целое лето проводит, развлекаясь напропалую со своими шестью кузинами и кузенами, и все они — принцы и принцессы! Но что-то ее остановило, и фразы эти так и не сорвались у нее с языка. Черт с ним, пусть думает все, что ему угодно! — решила она.
— Так может, мне следует титуловать вас не иначе как «ваша милость»? — насмешливо спросила она.
— Что ж, — отозвался Николас, задумчиво хмуря брови, — я и эту возможность обдумывал! В своем нынешнем обличье я могу передвигаться, зная, что мне ничто не угрожает, ибо эти одежды — точно такие же, как и на всех прочих. Экономические законы, что действуют у вас в государстве, просто не поддаются моему разумению! Мне вот следовало бы нанять прислугу, но, как это ни странно, какая-то рубашка стоит столько же, сколько слуга зарабатывает за год! Я не могу понять вашего жизненного устройства и часто… часто я… — тут он отвернулся от нее и договорил:
— я попадаю в дурацкое положение!
— Ох, ну и что с того?! Это и со мной случается, хоть я и росла в этом веке! — утешила его Дуглесс.
— Да, но вы — женщина! — парировал он.
— А, так, значит?! — воскликнула она. — Стало быть, прежде всего давайте с полной откровенностью уясним для себя одно: в нашем веке женщины больше не являются рабынями мужчин! Мы, женщины, говорим, что хотим, и делаем, что хотим! И мы существуем вовсе не для одного лишь вашего удовольствия!
Николас неспешно повернулся и поглядел ей в глаза:
— Значит, в ваше время именно в такое и верят, да? Верят, что в мою эпоху женщины предназначались только для удовольствия?!
— Да! — с горячностью произнесла Дуглесс. — И они все были послушны, покорны, позволяли запирать себя в стенах какого-нибудь замка и не возражали, когда их только брюхатили и не пускали в школу!
— Нет, мне следовало бы поведать это матери! — смеясь вскричал Николас. — Да, моей матери, похоронившей трех мужей! Сам король Генри как-то сказал, что ее мужья не противились смерти, ибо ни у одного из них не было и половины ее мужества! Вы говорите «покорны»?! О нет,
— Что ж, — стояла на своем Дуглесс, — в таком случае ваша мать — просто исключение! Но я уверена, что большинство женщин были забитыми и подвергались грубому обращению!
При этих словах он пристально посмотрел на нее и промолвил:
— А что, в нынешнее-то время все мужчины благородны, да? И они никогда не бросают женщин в одиночестве, оставляя их на милость черни?!
Дуглесс покраснела и отвернулась. Может, сейчас и не самое лучшее время для подобных споров! — подумала она.
— Ладно, вы свою позицию изложили, давайте-ка вернемся к делу! — проговорила она, снова повернувшись к нему, — Сначала мы с вами отправимся в аптеку, то бишь в «кэмист», как они тут это называют, и купим все, что требуется для приведения себя в порядок. И «тени» для глаз, и румяна, и зубные щетки, и пасту для чистки зубов, и крем, — вздыхая, начала перечислять она. — Я сейчас, кажется, не сходя с места, убила бы кого-нибудь за тюбик губной помады! — Тут она сделала паузу и, поглядев на него, скомандовала:
— А ну-ка, покажите мне ваши зубы!
— Но, сударыня! — возмутился он.
— Давайте-ка я осмотрю ваши зубы! — невозмутимо повторила она. Если он — какой-то переутомленный аспирант, то у него во рту, конечно же, должны быть пломбы, если же и впрямь явился из шестнадцатого столетия, то, ясное дело, его зубов еще ни один дантист не касался, — рассудила она.
Поколебавшись, Николас все-таки разинул рот, и Дуглесс принялась двигать его голову то в одну сторону, то в другую, пытаясь получше рассмотреть каждый зуб. Три коренных зуба у него были удалены, еще в одном, похоже, намечался кариес, но вроде бы последствий трудов какого-нибудь современного дантиста не видно!
— Надо будет вам показаться зубному врачу, — заявила она. Николас даже отшатнулся от нее:
— Но зуб-то еще не настолько болит, чтобы его выдирать!
— Теперь понятно, почему у вас недостает трех зубов! — заявила Дуглесс. — Значит, их выдрали, да?
Видимо, он считал это чем-то само собой разумеющимся, так что Дуглесс пришлось показать ему пломбы в собственных зубах и объяснить, чем, собственно, занимается зубной врач.
— А, вот вы где! — раздался вдруг голос священника из дальнего конца церкви. — А то я все гадал, помирились вы или нет!
— Нет, мы не… — начала было Дуглесс и, запнувшись, договорила: Да, конечно же, мы помирились! — И, поднявшись со скамьи, продолжила:
— Нам пора идти, у нас еще куча всяких дел! Николас, вы готовы?
Он с улыбкой предложил ей руку, и они вышли из церкви. Во дворе Дуглесс остановилась и посмотрела на огороженное прицерковное кладбище: только вчера Роберт бросил ее здесь!
— А что это там посверкивает? — спросил Николас, глядя в сторону одной из могильных оградок.