Рыцарь умер дважды
Шрифт:
— Быстро ты меняешь решения, — повышает голос и Бесшумный Лис. — Бои за Форт. Потом — немыслимые милости и поблажки дикарям. Ныне — поиски призрака. Что дальше?..
Двое смотрят друг на друга. Взгляд Мэчитехьо горит, Бесшумный Лис настороженно щурится. Наконец вождь, явно сделав какое-то душевное усилие, размыкает губы первым.
— Поиски не бессмысленны. И если они не кончатся удачей, ты не получишь ответа на вопрос. Потому что без этой вещи…
— Ее может и не существовать, пойми! — Бесшумный Лис выкрикивает это так, что Белая Сойка вздрагивает. — У здешних жителей много
— Не перебивай меня. Саркофаг есть. Если его не найду я, найдут те, кто рыщет в подземельях Форта. Там много древних реликвий…
Кьори больше не плачет, только цепляется за мое запястье и бормочет: «Нет. Нет…».
— Может, докажешь это? Пора бы, учитывая, сколько полегло в тщетных поисках, скольких убили повстанцы.
Мэчитехьо, вопреки моему ожиданию, даже не хмурится. Ладонь ложится Бесшумному Лису на плечо, а речь становится почти мягкой.
— Непременно. Вот только если не вспомнишь, кто из нас вождь, докажу уже не тебе. Помни: все мои советники рано или поздно умирают. Что выберешь — «рано» или «поздно»?
Пальцы, поначалу расслабленные, сжимаются. Жилы выступают так, что ясно: мне хватка сломала бы ключицу. Бесшумный Лис тихо вскрикивает, дергается, но не опускает головы. Вождь мирно напоминает:
— У нас мало времени. Вещь нужна чем скорее, тем лучше. По сути, поздно уже сейчас.
Мэчитехьо опять потирает лоб. Разворачивается к человеку по имени Белая Сойка, касается одного из перышек, украшающих его волосы. Перо окутывается светом.
— Теперь ты.
Но едва он тянет руку к такому же перу за ухом Бесшумного Лиса, тот отступает.
— А девчонка? Если спешишь, оставь меня тут! Я осмотрюсь, я…
— Станешь добычей змей, брат? — Вождь криво усмехается. — Они проснутся, едва я улечу. Их бессмысленно убивать, они лишь множатся. Мне проще… — глаза сужаются, — убить тебя самому, чтобы не мучился. Все-таки ты был мне славной опорой.
Но слова, дышащие затаенным гневом, не предостерегают. Бесшумный Лис отвечает таким же насмешливым оскалом и приподнимает подбородок.
— Благодарю за заботу, вождь. Позволь-ка отплатить за нее ценным советом. Даже тремя, я давно берегу их для особого случая. Видимо, пора.
Мэчитехьо, явно заинтересованный, подступает и кивает, складывая руки на груди. Поза мирная; в ней есть кое-что общее с позой мертвой… спящей обезьяны на Саркофаге — иллюзия вечной недвижности. Но я не спешу верить, я уже знаю: изваяние может проснуться. И я совсем не хочу знать, что сделает вождь, устав от пустого спора. И от споров столь же пустых, но случившихся раньше, чем трое оказались в Лощине, — а они явно были.
— Так вот. — Соратник не видит угрозы. — Оставь поиски. Сбрось остатки зеленой падали с краев мира. И главное — сбрось недостойные оковы. Ты понимаешь, что творишь?
— Бесшумный Лис! — взывает из-за спины вождя Белая Сойка. — Будь же благоразумен!
— Ты сам увел людей сюда! — Его не слышат. — Отрекся от прежнего дома! О, молись, молись, чтобы слухи, которые ширятся в последнее время, были правдой! Это смилостивились духи, спасли твое сердце, очистили твое имя! Это…
— Замолчи, —
Бесшумный Лис делает к нему шаг, заглядывает в лицо. Он чуть ниже вождя — и привстает на носки, коротким движением отбрасывает за плечо косу. Глаза сверкают.
— О нет, хватит! Знаю! Все знаю… — Он вдруг перестает кричать, переходит почти на шепот, но шепот отлично слышен. — Знаю, а также помню, вождь: о тебе ходят легенды. Много легенд. И… ты так хочешь новую? О твоей грязной, мерзкой, смердящей дочери…
Бесшумный Лис не успевает закончить.
Одно движение — запылавшая рука устремляется к нему. Одно движение — пробивает грудь, словно бумагу. Бесшумный Лис охает сквозь зубы; расширяются его глаза, потом закатываются, и по телу пробегает быстрая судорога боли. Мэчитехьо подается ближе. Склоняется так низко, что почти прислоняется лбом к покрытому смертной испариной лбу оседающего на колени советника. Глаза-угли вспыхивают от едва уловимой улыбки, полной дружеского участия. Тем более искреннего, чем глубже рука погружается в раздробленное месиво плоти и костей.
— Молись, друг мой. Молись и прихвати с собой свои мудрые советы.
Я чувствую: там, внутри, пальцы сжимаются. Когда Мэчитехьо наконец выдергивает их, они покрыты кровью. В ладони ком мяса в обрывках каких-то жил. И я готова поклясться: выдранное сердце, прежде чем на него упал первый луч дневного света, успело сделать удар.
Наконец происходит то, что должно было произойти уже не раз. Меня рвет, и я торопливо подаюсь назад, чтобы только не вывалиться из проклятых зарослей ничком. Трясет. По горлу расползается горечь. Сквозь пелену вижу, с какой брезгливостью вождь бросает сердце рядом с трупом. Затем Мэчитехьо как ни в чем не бывало разворачивается к молодому индейцу.
— Ну… а ты-то веришь мне, Белая Сойка? — Это звучит устало. — В последнее время наш брат все равно стал излишне дерзок, и я перестал чувствовать его душу как свою. Это плохо кончается. Рано или поздно… что ж, он выбрал «рано». Я не неволю своих людей в выборе.
— Да, вождь, — торопливо откликается юноша, поправляет маску подрагивающей рукой. — Да, я… верю тебе. Я знаю, ничего и никогда ты не делал без смысла.
— Верно. — Мэчитехьо приближается. Он будто пытается заглянуть за прорези маски. — Верно… и я прощаю тебе твой страх. И пусть это тело, — кивок на советника, — станет подношением здешним змеям, которых мы потревожили. Ненавижу змей, Белая Сойка, более всего на свете ненавижу змей, но с ними лучше дружить.
Все время, что вождь говорит, я наблюдаю за его рукой. Она расслабленно опущена, красна от крови. В какой-то миг ее вдруг снова окутывает пламя: кожа стремительно обугливается, лопается, но не источает ни запаха, ни дыма. Осыпается пепел. Рука сгорает до костей. Остается черный остов, на который неторопливо нарастают свежая плоть и мышцы, следом — кожа. Эта медно-смуглая кисть с длинными сильными пальцами уже не окровавлена, и она почти ласково поправляет перо за ухом молодого экилана.
— Ты прав, вождь. — Больше Белая Сойка не произносит ничего. Он все еще дрожит.