Рыцарь темного солнца
Шрифт:
Положение становилось, прямо скажем, довольно-таки угрожающим. Пока крестоносцы построились для обороны, но их явно было больше, чем поляков, и кто знает, чем могла бы обернуться сейчас схватка, если бы разъяренные рыцари перешли в наступление. Князь Доминик, очевидно, понял это и обменялся коротким выразительным взглядом с Петром из Познани. Тот только кивнул и указал движением подбородка на ксендза Домбровского. Князь шепнул что-то ксендзу на ухо, и тот, белее белого, выехал вперед. Лошадь под ним танцевала и не слушалась всадника.
– Во имя господа, стойте! – пронзительно закричал ксендз, выставив руку с распятием. – Князь Доминик хочет говорить с вашим командиром.
– Пусть говорит, – проорал человек в сером плаще, не надевший шлема и с презрением глядевший на польскую
Рыцари загоготали. Ксендз с отчаянием в лице обернулся к своему господину.
– Спроси их, что они здесь делают, – велел ему князь Доминик, и жилка на его виске, обращенном к Мадленке, тонко затрепетала.
– Князь хочет знать, что вы делаете на его землях! – крикнул ксендз.
– Ага! – азартно крикнул человек в сером плаще. – Он это хочет знать? А я хочу знать, как смеет смотреть людям в глаза он – лжец, клятвопреступник и грязный выродок! Он дал охранную грамоту за своей подписью брату фон Мейссену и восьми другим, и теперь все умерли, все убиты на его земле, с его ведома, а тот, кто это сотворил, зовется князем Августом и приходится ему племянником! Ну, что скажет благородный князь?
И человек в сером уперся кулаком в бок и с вызовом поглядел на польских шляхтичей. Звали его Готфрид фон Ансбах, он командовал гарнизоном замка Торн, лежащего на границе земель королевства и крестоносцев, и слыл человеком неуживчивым, вспыльчивым и отменно храбрым. Почти всю жизнь он провел в здешних местах и поэтому изъяснялся по-польски ничуть не хуже, чем на родном нижненемецком диалекте (что, как мы вскоре увидим, обернулось великим посрамлением для князя и его придворных).
– Ваши рыцари первые напали на моего племянника! – крикнул князь Доминик, и Мадленка удивленно воззрилась на него: ей, как и всем присутствующим, было отлично известно, что князь лжет, однако никто даже бровью не повел.
– Неправда! – заорал фон Ансбах в ответ. – Если бы они напали первыми, твой недоношенный племянник не унес бы ног и сам валялся здесь, разрубленный на части, как последняя свинья!
Мадленка вспомнила повадки синеглазого и вынуждена была признать, что в словах фон Ансбаха есть определенная доля истины.
– Вы поплатитесь за то, что убили благородного фон Мейссена и других братьев! – вопил фон Ансбах. – Вам это дорого обойдется! И за удержание брата Филибера де Ланже вы тоже заплатите!
«Ага, значит, синеглазый все-таки умер от ран, – соображала Мадленка. – Но перед смертью успел рассказать им, кто на него напал, – ведь они точно знают, что засаду устроил именно Август».
– А мы обвиняем вас в том, что вы злодейски умертвили настоятельницу монастыря Святой Клары, мать Евлалию! – крикнул в ответ князь Доминик. – Вам придется держать ответ перед королем!
– Да? – проорал немец, очевидно, совершенно выведенный из себя упоминанием о короле Владиславе, иначе Ягайло, бывшем литовском язычнике и умнейшем политике, которого крестоносцы люто ненавидели. – А за то, что твоя мать была грязная шлюха, мне тоже придется держать ответ? Шлюхин сын! Незаконнорожденный ублюдок!
Крестоносцы разразились дружным хохотом. Пальцы князя Диковского, державшие узду, почти побелели.
– Не смей оскорблять память княгини, ты, немецкая сволочь! – крикнул он, не сдержавшись.
Рыцари ответили новым взрывом смеха.
– Прошу вас! – надрывался ксендз Домбровский. – Мы же все-таки христиане!
Но никто не внял его призыву, и вскоре ругательства с обеих сторон уже потоком полились через его голову – ибо ксендз, чья лошадь заупрямилась, намертво застрял как раз посередине между отрядом крестоносцев и дружиной князя. Поляки кричали, что все крестоносцы – содомиты, дьяволопоклонники, развратники, каких мало под луной, тупицы, варвары и мерзавцы, которым самое место на виселице или на колу. Впрочем, что бы они ни твердили, им все равно было далеко до меднорожего фон Ансбаха с его зычной глоткой, который к тому же знал почти всех присутствующих врагов поименно и о каждом сообщал что-нибудь чрезвычайно оскорбительное и неуместное. Так, он обозвал князя Августа трусом, сопляком, бестолочью и маменькиным сынком,
– А теперь, – прокричал он, – попробуйте напасть на нас, и тех из вас, кто останется в живых, я с превеликим удовольствием повешу на их собственных кишках!
Князь Доминик колебался. После всего, что было сказано, бой казался неизбежным; но крестоносцев было больше, и, если бы он потерпел от них поражение на собственной земле, это покрыло бы его несмываемым позором. Отступление тоже было позором, но меньшим. Князь оглянулся на верного Петра, ища у него поддержки.
– Их много, и они разъярены, – тихо сказал Петр. – Мы не сможем биться с ними. Надо вернуться в замок и отписать королю обо всем, что случилось.
Князь кивнул и обернулся к фон Ансбаху.
– Мы еще встретимся! – крикнул он немцу и, развернув лошадь, поскакал обратно.
– Скатертью дорога! – крикнул фон Ансбах и замысловато выбранился по-немецки.
За князем двинулась вся польская дружина, немало удрученная происшедшим, а последним скакал ксендз Домбровский, конь которого так и норовил сбросить его с седла.
Глава 16,
в которой Мадленка расставляет силки
Отряд князя Доминика вернулся в замок, куда еще раньше успели добраться повозки со скорбным грузом. Тела – вернее, то, что от них оставалось, – отнесли в часовню, в которую вскоре явился епископ Флориан. Князь Диковский подробно доложил ему о столкновении с крестоносцами.
– Ну что ж, – заключил он, – и теперь мы должны не верить ей?
«Она» была, конечно, самозванная Магдалена Соболевская, стоявшая всего в нескольких шагах с потерянным выражением лица. Тут же вертелся и юркий Михал Краковский, не отстававший от потерпевшей ни на шаг. Еще во дворе он первым бросился к ней и помог сойти с лошади, за что был удостоен рассеянно-благодарного взгляда, а затем беспрепятственно прошествовал в часовню. От него не укрылось ни жалкое состояние молодой женщины, ни то, что она все время оглядывалась, словно ища кого-то, кто должен был научить ее, как вести себя дальше. Впрочем, только Михал знал истинную подоплеку этих взглядов самозванки, прочие же объясняли волнение панны Магдалены потрясением, которое ей довелось испытать.