Рыцарь-крестоносец
Шрифт:
Но жизнь в Леванте многому научила Филиппа. Несмотря на внешнюю роскошь, которой так поражались вновь прибывавшие с Запада, здесь, в Иерусалиме, под тонким покрывалом благовоспитанности и восточной пестроты шла настоящая, жестокая борьба за выживание. Убить или быть убитым – вот неумолимый закон Востока. Слова эти сотнями молоточков стучали в мозгу Филиппа. Ты можешь с уважением относиться к своему врагу, если храбрость его в сражении выше всяких похвал. Но это можно позволить себе только тогда, когда враг твой мертв.
Поэтому Филипп, шагнув вперед, отвел руку с мечом назад и уже выбирал место следующего выпада. Теперь он мог нанести решающий удар не сопротивляющемуся
Меч Филиппа, описав широкую дугу, опустился на левое плечо де Ножента как раз в том месте, где шея смыкалась с ключицей. Даже самая прочная кольчуга не могла бы защитить бойца от такого мощного удара. Ключица де Ножента хрустнула, как тоненький прутик, и он стал заваливаться на сторону, оглушенный, растерянный, едва сознающий, что с ним происходит. И только поразительная выносливость, приобретенная в длительных тренировках, и сильные ноги позволили ему не упасть. Он даже снова умудрился поднять меч.
Филипп отскочил назад с такой быстротой и ловкостью, что заслужил продолжительные аплодисменты взыскательных и требовательных зрителей. Обойдя де Ножента сбоку, он с такой силой полоснул его по шее, что разрубил кольчугу – смертельный удар в жизненно важную область. И на этот раз де Ножент не устоял. Под металлический звон доспехов он рухнул на землю, и сознание полностью покинуло его. Поднятый было меч снова выпал из разжавшихся пальцев. Де Ножент лежал на спине, а безучастная стальная маска шлема смотрела в голубое небо, окрашенное последними лучами уходящего за горизонт солнца.
Чьи-то руки похлопали Филиппа по спине. Быстрые пальцы расстегивали ремни шлема. Струя прохладного воздуха и солнце ударили ему в лицо, и, после полумрака шлема, юноша на мгновение зажмурился от яркого луча заходящего солнца. Льювеллин заботливо поднес к его носу мех с вином. Филипп вдохнул терпкий запах и, почувствовав себя гораздо лучше, сделал большой глоток холодного напитка и омыл им лицо. Только теперь, когда поединок был закончен, он понял, насколько устал. Все тело под гамбизоном, насквозь мокрым, будто он только что искупался в озере, горело.
– Двадцать бизантов! – ворвался в уши Филиппа чей-то восторженный голос, и он почувствовал сильный запах духов, волной ударивший ему в нос. Конечно, это был Джосселин, размахивающий перед его лицом кошельком, в котором позвякивали только что выигранные им золотые монеты.
– Отличная работа, мой мальчик, – прокричал сир Фульк. – Только слишком уж много новомодных приемов, на мой взгляд. Надо было сразу же прикончить этого нахала.
Филипп улыбнулся и кивнул в ответ на эту восторженную тираду. К нему подходили незнакомые люди, которые раньше никогда не снисходили до разговора с ним, с зеленым безусым оруженосцем, и все считали своим долгом поздравить его с победой. Но Филиппу больше всего хотелось услышать, что скажет отец, и он в растерянности оглядывался по сторонам в надежде увидеть сира Хьюго в толпе безразличных ему лиц.
Сир Хьюго стоял немного поодаль, спокойный, как всегда, равнодушно прислушиваясь к оживленной болтовне образовавшегося вокруг Филиппа кружка. Заметив устремленный на него взгляд Филиппа, он кивнул ему.
– Ты хорошо сражался, Филипп, – сказал он. – Я горжусь тобой.
На щеках Филиппа вспыхнул яркий румянец. В первый раз в жизни он слышал от отца такие слова. Но на этом поздравления не закончились. Вдруг по рядам обступивших Филиппа рыцарей пробежала волна смятения, толпа расступилась, пропуская к Филиппу двух
– Король! Король! Дорогу, сеньоры.
Ги де Лузиньян, король Иерусалима [39] , и сопровождавший его защитник Гроба Господня, – такой титул носил второй человек – легко и величественно шли к Филиппу мимо рядов расступившихся перед ними баронов и рыцарей. Король, мужчина в расцвете лет, высокий, атлетического сложения, с густыми волосами и бородой, одаренный природой лицом исключительной красоты и звучным, глубоким голосом и к тому же обладающий прекрасными изящными манерами, – был самой яркой и импозантной фигурой в государстве. При взгляде на него сразу можно было понять, что перед вами – король.
39
Ги де Лузиньян, король Иерусалима – женат на сестре Бодуэна IV, сначала был назначен регентом, затем смещен со своего поста, и регентом при больном короле стал граф Раймонд Триполийский. В 1185 году Бодуэн IV коронует маленького сына своей сестры Сибиллы как Бодуэна V. Но после смерти короля Бодуэна в том же 1185 году и малолетнего наследника год спустя Ги де Лузиньян при поддержке Великого Магистра тамплиеров Жерара де Ридфора получил королевскую корону.
Кивнув сиру Хьюго, Лузиньян сказал:
– Вы дали мальчику превосходное воспитание, барон. Вы уже посвящены в рыцари, юноша? – Лузиньян повернулся к Филиппу, обращая к нему вопрос, хотя ему был прекрасно известен ответ.
– Нет, ваше величество, – ответил Филипп.
– Он еще слишком молод, – объяснил сир Хьюго. – Ему всего семнадцать.
– Так молод! – воскликнул король, рассматривая Филиппа, и вдруг улыбнулся чарующе-неотразимой улыбкой, завоевавшей ему в свое время множество друзей, что, в свою очередь, помогало ему в течение долгого времени удерживать за собой трон Иерусалима. – Но, думается мне, не слишком молод, как вы говорите. Приведите его завтра ко мне перед собранием, Хьюго. Завтра.
Он повернулся и пошел прочь – толпа снова расступилась перед ним. Но человек, сопровождавший его, задержался. Сложив руки на животе, он какое-то время разглядывал Филиппа с ног до головы, словно купец, осматривающий приглянувшийся ему товар.
Нельзя было представить себе более разных людей, чем король и этот благородный барон. Насколько Ги Лузиньян был изыскан и очарователен, настолько же этот человек был агрессивно груб и напорист, и его внешность, казалось, подтверждала эти качества: крючковатый нос, далеко выдающийся вперед на темном лице, голубые глаза, сверкающие из-под кустистых бровей, воинственно торчащая вверх бородка клинышком, подрагивающая во время разговора. Голос вполне соответствовал его внешности – резкий, с хрипотцой. Говорил он короткими, отрывистыми фразами, и в интонации его сквозило нетерпение, как будто ему не хватало времени складывать слова в цветистые, вежливые фразы на восточный манер.
– Мальчишка далеко пойдет, Хьюго, – проговорил он, отводя, наконец, взгляд от Филиппа, застывшего в почтительном поклоне. – Если бы у нас было побольше таких людей… Вот с кого надо брать пример нашим пулланам, – прибавил он, ничуть не заботясь о том, что его слова могли услышать аристократы-полукровки, стоящие рядом. Коротко кивнув, он развернулся на каблуках и твердой поступью направился за королем.
– Какой такт у нашего Рено, не правда ли? – заметил сир Фульк.
– У кого? – переспросил Филипп, услышав названное сиром Фульком имя.