Рябиновый дождь

Петкявичюс Витаутас

— Что я чувствую — за целый день не расскажешь. — Саулюс заметил во дворе женщину. Проследив за его взглядом, Стасис немного смягчился и стал оправдываться: — Двоюродная сестра. Нет уже здоровья одному и за скотиной, и за огородом смотреть. Нынче с уборкой совсем запозднились, чего доброго, все замерзнет в поле.

— Живьем в землю не ляжешь, — согласился Саулюс и нажал на клаксон.

Сигнал прозвенел над лесом и несколько раз возвратился эхом. Но Моцкус не появлялся. Немного подождав, парень достал бутерброд.

—

Неужели всухомятку будешь? — удивился Стасис. — Алдоне! — позвал родственницу. — Принеси человеку яблок или напиться чего-нибудь.

— Спасибо, не надо.

— Все равно гниет, — успокоил хозяин. — Свиньи уже не съедают.

Подошла дородная женщина с двойным подбородком.

— Посмотри какие! — взял из корзины самое большое яблоко. — Семена насквозь просвечиваются, — он чмокнул губами.

Быстренько перекусив, Саулюс еще раз посигналил, вспугнув севших на крышу голубей.

— Сходи к озеру, — посоветовал хозяин. — Он горд, как олень: лучше погибнет, в петлю угодит, но проторенной стежки не бросит. Тут всего несколько шагов: мимо баньки, мимо боярышника, потом по берегу озера до кленов старого хутора. Моцкус любит там посидеть.

Саулюс вышел со двора. Было так тихо, что звенело в ушах. Пожухлая трава била о ноги. Штанины до самых колен облепили ее цепкие семена. Над головой летали несколько воронов. Они бросались друг на друга и изредка кричали на весь лес. Моцкус сидел в лодке и сосредоточенно смотрел на плавающих в воде рыб. Саулюс, зачарованный, огляделся. Стояла настоящая золотая осень. Если б не Моцкус, он бы, наверное, перекувырнулся несколько раз через голову или начал как ребенок кричать и хлопать в ладоши.

— Поехали, — он прикоснулся к плечу шефа.

Тот вздрогнул и растерянно признался:

— Как только уйду на пенсию, обязательно найду где-нибудь похожее место и поселюсь. Ты только погляди!

По впадающему в озеро ручейку ходил старый лось. Глубоко погружая морду в воду, он вырывал сочные стебли аира и спокойно, с удовольствием размалывал их коренными зубами. Вода с его бороды и носа струйками стекала в речку.

— Ехать надо, — снова напомнил Саулюс.

— Надо. — Моцкус встал, умылся в ручейке и медленно пошел к хутору. — Надо, — повторил. — Только тщетны наши усилия. Когда у человека возникает желание приукрасить прошлое, значит, он уже не верит в будущее. Постарел я, а вы, молодые, прекрасно чувствуете это и без зазрения совести наступаете на пятки. Так делали и мы, может быть даже яростнее. — Увидев, что Саулюс хочет возразить, повысил голос: — Ну помолчи хоть раз, господин прокурор, неужели разговоры о чужой жизни тебе приятнее, чем окружающая нас красота?

— Не знаю.

— Даже незнание сегодня на твоей стороне. Признался и гордишься: вот какой я честный!.. А мы и тут чувствуем свою вину: не научили! Мне кажется, ошибаются те, которые только ворчат на молодежь, и при этом все скрывают от нее.

Надо быть более откровенными. Если мы, рассказывая о прошлом, оставим хоть одну смутную тень и честно не признаемся, что ошибались, раньше или позже вы скажете нам об этом, только намного энергичнее и куда злее. Таков закон жизни. Но было бы страшно несправедливо, если бы вы, утверждая себя, стали смаковать наши ошибки, отбрасывая все, что было хорошего и прекрасного. А это вполне возможно, потому что запрет не только пробуждает любопытство, но и порождает желание нарушить его. Теперь тебе ясно, почему я поехал с тобой?

— Еще не совсем.

— Ничего, когда сам столкнешься с прошлым — многое прояснится. Но мне больно, что мою снисходительность ты посчитал за слабость, человеческое достоинство — за трусость, а ошибки — за преступление. Разве только вам, молодым, позволено ошибаться? Хорошо, что ты, столкнувшись с Жолинасами, очень энергично, как прокурор, взялся за эту историю. Было бы куда хуже, если б ты плюнул на все. Я больше страшусь равнодушия, чем грубости или несправедливого приговора. Молчание хуже любых сплетен.

— Вы умеете красиво говорить…

— В дни моей юности это считалось немалой добродетелью. Может, теперь уже надо иначе, но и ты не забывай: из всех разновидностей лжи самая страшная та, в которой есть частица правды.

Когда они вернулись на хутор, во дворе только собака позванивала цепью. Саулюс поднял капот, осмотрел мотор и стал озираться в поисках ведра.

— Воды надо бы, — подошел к колодцу. — Стасис, где ты? — Ему никто не ответил. На двери висел огромный музейный замок. — Только что был. — Саулюс развел руками и, размотав цепь, к которой было прикреплено ведро, кое-как наполнил радиатор водой. — Ну и напугали вы этого крота. — Он сел за руль, и они поехали.

— Мне кажется, что он не от нас прячется, — недвусмысленно намекнул Моцкус. — До сих пор я считал себя неплохим психологом, но, столкнувшись с этим типом, уже ничего не могу понять. Одна мысль не дает мне покоя. Есть люди, которые боятся своих дел. Натворят что-нибудь, потом упрекают себя, сокрушаются, а в следующий раз опять то же самое выходит, если не хуже.

— Это не вы — злость вашими устами говорит, — рассмеялся Саулюс. — Ведь сами восхищались: какая природа, какая красота!.. Будьте так добры, хоть в это мгновение позвольте мне никого не подозревать.

— Будь по-твоему, — Моцкус закурил, откинулся на сиденье и признался: — Я уже испорченный человек. Думаю, делаю, живу, кажется, как и все люди, но едва раскрою рот — какое-то заседание получается. Не говорю, а выступаю.

— Ошибка — не преступление, — подражая шефу, сказал Саулюс и стал притормаживать. — Кажется, гвоздь поймал. — Поспешно вылез из машины, пнул одно, второе колесо и взорвался: — Ну и везет мне на этой дороге, чтоб ей провалиться… Задний баллон пуст.