Рябиновый дождь
Шрифт:
— Двое с сошкой, семеро с ложкой, — рассмеялся Саулюс, вглядываясь в пыльную полосу объезда.
Моцкус молчал. Выбравшись на шоссе, Саулюс снова попытался заговорить с шефом:
— Что хорошего в Москве?
— Сейчас услышим, — неохотно ответил тот и включил радио.
Передавали последние известия. Где-то уже поджимал мороз, где-то все еще было жарко, какие-то коллективы сплоченно боролись за повышение производительности труда, за изобилие продуктов питания, а доблестные
— Это бандитизм, — сказал Саулюс, — а не метод. Выдумка тех, кто думает только о сегодняшнем дне. — Ему было хорошо, легко, весело, поэтому он не мог слушать такие грустные «последние» известия. Сняв руку с руля, он осторожно коснулся клавиш радиоприемника и спросил: — Можно, я поищу музыку?
Моцкус кивнул.
«Я обязательно заставлю его разговориться, — упрямо подумал парень, поворачивая ручку, — и тогда извинюсь».
Но музыка умолкла. Диктор, говоривший по-польски, стараясь развеселить своих только что проснувшихся соотечественников, пошутил:
«Экономисты утверждают, что свой крест удобнее всего нести на чужой спине».
Саулюс даже подпрыгнул от удовольствия и покосился на шефа. Радио снова взорвалось бодрящей, призывающей к действию музыкой, а через некоторое время дикторша приятным голосом выдала следующую шутку:
«Человек, который не делает ошибок, обычно ничего не делает, так как он чаще всего является начальником».
Саулюс, довольный, взвизгнул, а Моцкус наконец не выдержал:
— Теперь модно считать начальников своими врагами.
— А может, вы будете так любезны объяснить почему? — Саулюс улыбнулся — с помощью польских дикторов он выиграл этот поединок, нажал на кнопку зажигалки, подождал, пока спираль нагреется, и прижал ее к облипшей крошками сигарете.
— Потому, что у каждого человека есть две возможности: учиться, чтобы чему-нибудь научиться, или руководить людьми, что-то умеющими.
— Вы целитесь в мой огород? — Парень залился краской.
— Нет, я просто так.
— А если серьезно?
Моцкус долго молчал, собирался с мыслями и наконец заговорил:
— Я уже давно замечаю и много думаю об этом: происходит какое-то отчуждение между руководителями и подчиненными, так сказать, двустороннее неудовлетворение, а где его корни — не знаю. Это следствие, корни надо искать куда глубже.
— Конечно, будь все наоборот, вы бы довольно быстро нашли эти корни и тут же бы их вырвали.
И снова оба замолчали.
«Какой же я свинтус, — выругал себя Саулюс, — мало того что оскорбляю человека, еще начинаю его за это ненавидеть», — свернул на хорошо
— Гони назад.
— Почему?
— Потому, что ни один начальник в глазах подчиненного не был героем.
— Простите, — на раскаяние у парня не хватило духу.
— Ладно, потолкуем об этом дома, а теперь послушай, что я скажу: здесь мы ее точно не найдем. Я знаю, где она.
— А может?..
— Тогда остановись, я выйду.
— Вы боитесь?
— Перестань так разговаривать со мной: хоть седину уважь, если ничему другому не научился.
— Я еще раз прошу прощения. Вы меня не так поняли. Но мне очень интересно: можете ли вы хоть раз уступить кому-нибудь?
— Просто так, без всякой причины?.. Не могу. Но если тебе позарез хочется увидеться с этой развалиной, пожалуйста, я немного подожду.
На дворе было просторно и светло. Стасис топориком колол дрова. Спущенный с цепи пес с лаем подскочил к машине, но, узнав гостей, застыдился и, поджав хвост, отошел в сторонку. Не сказав ни слова, Моцкус вышел из машины и неторопливо направился в лес.
— Здравствуйте, — приподнял кепку хозяин.
— Ну как? — Саулюс встретился с ним как со старым знакомым.
— Никаких новостей. Я даже распятие заказал и тот дуб, в который ты едва не врезался, соседу отвез. Задумал часовенку на перекрестке установить, пусть стоит себе: конечно, от плохого человека не защитит, но и хорошему не повредит.
Саулюс, прищурившись, огляделся вокруг и посоветовал:
— Я бы на твоем месте часовенку на этом холмике установил.
— Там нельзя, там альпинарий устроен.
— Ну и что?.. А рядышком — часовенка. Для хорошего памятника нужен красивый камень. Так сказать, страдание и постоянство, твердость и боль… — Саулюс не закончил, ибо увидел, как зло и трусливо заблестели глаза Стасиса, как, не зная, куда девать руки, он синюшными пальцами сжал топорище. — Чего бесишься?
— Потому что кресты надо ставить у дороги, — вывернулся Стасис.
— Но здесь, говоришь, будет часовенка?
— А тебе откуда все так хорошо известно? — забылся лесник.
— Отцепись, — он немного отступил, — хоть золото под этот курган зарой, хоть сам туда ложись… Думаешь, меня это волнует?
— А может, я уже зарыл? — Глаза у Стасиса заблестели еще сильнее, будто он выпил для смелости.
— Дело твое, скажи, где живут родственники Бируте? — Саулюс не мог понять, почему так изменился лесник.
— Я уже был, там ее нету.
— И ничего не чувствуешь? — Саулюс вживался в роль сыщика — спрашивал об одном, а думал о другом.