Рутгерс
Шрифт:
Теперь к голландскому консулу, который уже накануне обещал свою помощь. Он снабжает мейнхеера Рутгерса рекомендательным письмом к командующему чехословацким корпусом, заверяет контракты с Михельсоном и Райзманом.
Из консульства к представителю меньшевистского правительства. Голландская подпись и печать подкрепляется русской. Теперь сделано все возможное. Все удалось с почти невероятной быстротой.
Утром мальчиков посадили на пароход. А вечером Себальд, Барта и их спутники уже стоят на вокзале возле своих чемоданов.
Очень подозрительная группа, решает один из шныряющих по вокзалу полицейских.
— Открыть чемоданы, — требует он.
Себальд спокойно достает документы, Михельсон переводит. Полицейский отводит взгляд от элегантных рубашек и галстуков и в конце концов сам помогает путникам втиснуться в переполненный вагон. Поезд трогается.
А в вагоне Себальд растерянно вглядывается в Барту: куда делись ее длинные волнистые волосы? На Себальда смотрит лицо, помолодевшее от короткой мальчишеской стрижки.
— В дороге так удобнее, — поясняет Барта.
— Я, право, не думал, что стрижка тебе так к лицу, — одобрительно говорит Себальд. Ему очень хочется ободрить Барту, он хорошо понимает, как трудно ей в этот первый вечер без детей.
Невыносимо долго тянется ночь в душном, переполненном вагоне. Но вот наступает утро. Поезд останавливается на пограничной станции между Россией и Китаем,
На перроне солдаты, офицеры, вооруженные патрули. Один за другим проходят воинские поезда. На открытых платформах пушки, пулеметы. Из теплушек доносятся заунывная солдатская песня, стоны раненых из санитарного поезда. Из салон-вагона выглядывают лица штабных офицеров.
А их поезд все стоит. Наконец тронулись. Поезд движется медленно, часто останавливается, пропуская все новые воинские эшелоны. На одной из остановок рывком распахивается дверь. На пороге офицер, два солдата, в руках винтовки с примкнутыми штыками: проверка документов.
Малейшее подозрение — выбросят из вагона. Здесь не существует ни права, ни суда. Достаточно одного слова — «красный», и расстреляют тут же, у насыпи железной дороги.
Офицер останавливается возле Себальда, настороженный взгляд скользит по чемоданам, задерживается на смуглом лице Михельсона.
— Предъявите документы. Зачем едете?
Лицо Себальда невозмутимо. Медленным, спокойным движением он вынимает дорогой бумажник, достает синий голландский паспорт, визитную карточку. Ровным надменным голосом Себальд объясняет:
— Деловая поездка. Новая страна, большие возможности. Хочу выяснить, насколько выгодно помещение капитала.
Михельсон переводит.
— А эти? — офицер вновь подозрительным взглядом прощупывает лица спутников Себальда.
— Эти? — переспрашивает Себальд, небрежным жестом указывая на Михельсона и Райзмана. — Мои служащие: секретарь, переводчик, — и, легко наклонив голову в сторону Барты, добавляет: — Моя супруга.
Офицер, почтительно поклонившись,
Вторая проверка, третья. И опять подозрительная настороженность разбивается о невозмутимость Себальда. Он сидит, надменный, само достоинство, сама неприступность.
Так через двое суток доехали до Харбина.
Странное зрелище представлял в те дни харбинский вокзал. Вдоль стен, на полу, в проходах между корзин, узлов, тюков сидят, лежат люди. Среди них, наталкиваясь друг на друга, стремится в разные стороны человеческий поток. Крики, стоны, ругательства.
Оглушенные Себальд и его спутники остановились на перроне рядом с грудой своих чемоданов. Ни тележки, ни тачки, ни носильщика.
— Значит, получаем новую квалификацию, — бодро говорит Себальд. — Барта принимает вещи у выхода из вокзала. Райзман остается здесь, мы с Михельсоном перетаскиваем, — командует он, подхватив два увесистых чемодана. — Пошли.
С трудом добрались до гостиницы в европейской части города и, оставив багаж, отправились выяснять возможности дальнейшей поездки.
В городе безвластие. Вернее, официальная власть в руках царского генерала Хорвата. Его воинские части должны были охранять русские концессии вдоль линии железной дороги. Но генерал пополнил их разными головорезами и искателями приключений и бросал на поддержку любой контрреволюционной авантюры. Полностью деморализованные, солдаты Хорвата не могли обеспечить порядок в городе, ставшем гнездом политических интриг, шпионажа, спекуляций, бандитизма. Дошло до того, что для наведения порядка вызвали специальные части китайской полиции.
Таков был Харбин. Было нелегко разобраться в окружающей обстановке. Узнать удалось немногое. Поезда в сторону пограничной станции Маньчжурия отправляются нерегулярно и до границы не доходят — там идут бои между красноармейцами и отброшенными ими контрреволюционными частями генерала Семенова, но Амурская область в руках большевиков. Добраться бы туда.
Четыре головы склонились над картой. Карандаш Себальда проводит тонкую линию вдоль голубой полоски Сунгари, скользит вдоль Амура и упирается в кружок Благовещенска.
— Говорят, что суда еще подымаются по Сунгари, возможно, пароход отправится даже сегодня. Мы сделаем большой крюк, но зато минуем линию фронта, — предлагает Себальд и вопросительно смотрит на товарищей.
— Что ж, едем на пристань, — подымается Михельсон.
Дорога к пристани через китайскую часть города, наполовину затопленную начавшимся наводнением. Коляска по оси погружается в воду. То и дело она застревает в грязи. Проклиная всех к вся, извозчик понукает лошадей, и они, натужившись, медленно бредут дальше. Китайские пешеходы робко уступают дорогу. Вслед им несется грубая брань кучера. Наконец пристань и готовый к отплытию пароход.