Русский
Шрифт:
— Нам понадобятся все игрушки. Это дело плохо пахнет.
Кролль вздохнул:
— Ты так любишь все усложнять.
— Что значит — усложнять?
— Все просто. Лагерь не охраняется. Часовых нет. Только один вход. Если у них там люди, то на снимках их не видно. Возможно, в этих фургонах оружие, но они не успеют его достать, если мы нападем неожиданно. Войдем, шлепнем всех, кроме Кафарова, закинешь его на спину и вынесешь оттуда. Все, дело сделано.
— Иногда, Кролль, мне ужасно хочется оказаться на твоем месте. У тебя на словах все так просто. Может, именно поэтому у тебя такая непростая жизнь.
— Ты слишком серьезно относишься к этой ерунде, как будто там сидит сам бен Ладен.
— Да, серьезно, потому что здесь много такого, чего
— Например?
— Например, зачем матушка-Россия тратит силы и средства на спасение этого куска дерьма? Зачем Аль-Башир пошел на открытое противостояние с нами, когда мы снабжаем его игрушками?
Кролль отвернулся и снова принялся стучать по клавишам.
7
Дональд Рамсфелд (р. 1932) — американский политический деятель, министр обороны США в 1975–1977 и 2001–2006 гг. Ему принадлежит цитата: «Есть то, о чем мы знаем, что мы это знаем. Есть то, о чем знаем, что этого не знаем. Но есть также и то, про что мы не знаем, что мы этого не знаем».
Дима кивнул на ноутбук:
— Что это — план операции?
— Пишу письмо жене. Это недолго. По-моему, на этот раз у меня появился шанс.
Дима уронил голову на руки. Кролль, нахмурившись, посмотрел на него:
— Ты мне не сказал, почему согласился с ними работать. Они тебя шантажировали?
— Хуже.
— Что же может быть хуже?
Перед мысленным взором Димы в сотый раз промелькнули те фотографии.
— Они дали мне надежду.
7
Курдистан, Ирак, поблизости от иранской границы
Блэка нелегко было вывести из равновесия — так считали его товарищи. Он сохранял выдержку, когда окружающие кричали и бранились, был безмятежен, когда другие нервничали, действовал хладнокровно, когда отряд оказывался по уши в дерьме. Втайне он гордился тем, что его уважали и считали, по выражению Коула, «настоящим, надежным солдатом». Это особенно радовало его потому, что Коул никогда никому не говорил комплиментов.
В Форт-Картере, когда они выстроились на летном поле, на ледяном мичиганском ветру, полковник сказал им: «Это не игра в войну. Вы увидите ужасные вещи, многое будет непонятно. Это изменит вашу жизнь…» За неделю до этого, на занятии по подготовке к стрессовым ситуациям в бою, капеллан говорил им: «Вам нужно быть готовыми к смерти, вы должны быть готовы увидеть смерть ваших товарищей…» Блэкберн считал, что готов. Его мать, которая всегда убеждала его в том, что он сильный, словно ее слова могли помочь ему стать таковым, говорила, что нельзя подчиняться обстоятельствам. «Ты должен всегда оставаться самим собой, не важно, кого или что они хотят сделать из тебя».
Он практически сразу проявил себя, отличился в первую же неделю в Ираке: вытащил сержанта с ожогами третьей степени из «Хамви», тонувшего в сточной канаве. Начальник передовой оперативной базы майор Дункан сказал ему: «У вас большое будущее в морской пехоте». Но Блэку это было не нужно. Когда он докажет себе самому, что может себя преодолеть, он уйдет из армии. Важно остаться в живых, сохранить нормальную психику, вернуться домой.
Всю свою жизнь он слушал, как кричит по ночам его отец. Блэк прибегал и находил его в поту, несмотря на холодную вайомингскую зиму. А утром получал одно и то же объяснение: «Это все проклятые камни в почках, сынок». Будучи ребенком, он верил отцу. Став подростком, начал расспрашивать мать, которая лишь молчала в ответ, а когда он настаивал, начинала плакать. И Блэк решил самостоятельно выяснить, в чем дело. Прочитал об отряде, в котором служил его отец, о том, что произошло в Кхемани в феврале шестьдесят восьмого. Майкл Блэкберн никогда не рассказывал
Для Генри вступить в армию не значило сражаться за свою страну. Это было более личное — он пытался покончить с призраком, преследовавшим его семью. Он уважал решение отца отправиться на войну — это был благородный поступок. Но в глубине души он жаждал доказать самому себе, что сможет пойти в бой и вернуться целым и невредимым и, что еще более важно, нормальным.
Сегодня Блэк с трудом справился с собой. Он все сделал правильно. Как только девушка испустила дух, он бросился к аккумулятору. Нашел зажимы. Помедлил, оглядел бомбу, проверил промежуточный заряд, выбрал нужный провод и отсоединил его. Затем крикнул людям, находившимся внизу:
— Чисто!
Но когда он направился к лестнице, ноги у него внезапно подкосились. Он остановился, взглянул на мертвую, наклонился и, закрывая ей глаза, заметил, что у него дрожит рука. В этот момент он услышал тот жуткий крик — крик своего отца, и понял, что это не мерещится ему, что кричит он сам. Он кричал так громко, что стены комнаты задрожали. Они начали рушиться, Блэкберн упал на тело девушки и почувствовал, что проваливается вниз. «Неужели это от моего крика?» Это была его последняя мысль, а затем наступила темнота.
Он понятия не имел, сколько времени лежал без сознания, и не сразу сообразил, где находится. Увидев труп террористки, он все вспомнил и снова прокрутил в памяти последние события: девушка, детонатор, снова девушка, он закрывает глаза, кричит… Он нашел мрачное утешение в том, что осыпающиеся стены не плод его больного воображения, просто здание рухнуло. Ракетный удар? Он снова вспомнил ту дрожь под ногами; он думал, что это взорвался БТР, но пламени не было; затем снова толчок, более сильный, который сбил его с ног. Нет, никакой ракетой такого не сделать.
Когда глаза его привыкли к темноте, он различил впереди светлый треугольник. Левое запястье Блэка зацепилось за какой-то металлический предмет. Одежда насквозь пропиталась вонючей водой из прорванной канализационной трубы и стала тяжелой. Бронежилет, очевидно, спас ему жизнь, но из-за него он не мог теперь выбраться из этой дыры. Правой рукой Блэкберн нашарил пластины брони и отцепил их. Затем снял часы, подарок матери, и освободил левую руку. Она не слушалась, распухла так, что казалось, будто на нее надета бейсбольная перчатка. Он проверил остальные части тела, пальцы ног, ступни, напряг все мышцы по очереди и не сразу почувствовал пульсирующую боль в затылке. Щелкнул пальцами, но услышал только свист ветра — это шумело в ушах. Он оглох. Барабанные перепонки, возможно, были еще целы, но он слышал только глухие удары собственного сердца. Блэкберн двинулся вперед, оставив позади бронежилет, словно сброшенную кожу, пополз к треугольнику света, еще не веря в то, что смерть пощадила его — пока. Он не был религиозным человеком, но возблагодарил невидимое божество за этот светлый треугольник, к которому он карабкался, извиваясь как змея.