Русский транзит
Шрифт:
С женщинами сражаться нельзя. Я сделал еще шаг вперед, в прихожую, захлопнул за собой дверь и шлепнул по стенке там, где должен быть выключатель. Свет!
С женщинами я и не сражаюсь. Маринка прижималась к стеночке ближе к кухне, сдерживая ладонями свой горловой крик. Вся в слезах и… больше ни в чем. А у меня под ногами непотребной голой кучей валялся самэц Илья. И нож валялся тут же. Обычный, кухонный, с волнистым лезвием, хлеборезный.
Да-а-а, Илико, это тебе не беспомощных алкашей резать у себя в прозекторской.
Я ухватил вурдалака за лодыжку, протащил из коридора в комнату, бросил его там. Скомандовал Маринке:
– Кружку воды! И одевайся!
– Если хочешь знать, я…
– Ничего
Она принесла в дрожащих руках кружку, не протянула мне, а вцепилась в нее мертвой хваткой и, пока я обследовал бездыханного самца-Илью (жив ли?), частила и частила, периодически стуча зубами о край эмалированной посудины…
Если дядя хочет знать, то он сам виноват! Бросил ее на произвол судьбы! Обещал приехать, не приехал! А она знает, куда он лыжи навострил, она не случайно не хотела говорить, куда эта кукла отправилась! И ведь права оказалась! Дядя сразу про нее, про тетю, забыл и к своей кукле помчался! А ей одной что делать? Илья противный-волосатый, но он ее к стенке припер, на испуг взял! Если дядя хочет знать, Илья ей сказал, что больше некому было, кроме нее, щитовую раскурочить. Илья ей сказал, что даже если это не так, он все равно Ревазу Нодаровичу доложит… И пусть она перед Чантурией попробует оправдаться! Доктор Чантурия видел, как они спелись, дядя с тетей. Да все видели, и он, Илья, видел. И пусть она не нервничает так сильно, или лучше ей успокоительный укольчик сделать? Двое держат, третий вкалывает. А потом… Сама знаешь, что потом. Но он, Илья, ее пожалеет – красивая, молодая. Одно только условие… и он, Илья, никому ничего не скажет. Что ей было делать?! Если дядя хочет знать, то она, может, нарочно согласилась! Усыпить бдительность, если хочешь знать, выведать подробности и тебе же, дядя, их сообщить, если хочешь знать! А ты, дядя, умотал за своей куклой и даже не предупредил! Знаешь, кто – ты после всего этого, дядя?!
Поразительное умение сваливать с больной головы на здоровую. Чисто женское!
– Ты Шведа предупредила?
Кивает. Но не очень определенно.
– Да или нет?!
– Д-д… н-н… Не успела.
– Что-о-о?!!!
– Ну… Я так на тебя рассердилась, если хочешь знать! А вот не буду, решила, если хочешь знать! И меня к нему не подпустили, Илья ни на шаг не отставал, если хочешь знать! И вообще, я нанималась что ли?! Я тут одна, как… как…
– Он жив?
– Ой, а что? Насмерть?!
– Дура! Швед жив?!
Илико-то жив. Просто в нокауте. Лишь бы не амнезия. Он у меня сейчас должен многое вспомнить, все вспомнить!
– Жив. Там у него что-то не так. Срастается неправильно. Собираются повторно ломать и свежий гипс накладывать.
Та-а-ак! Знакомая мелодия!
– Когда?
– Ой, я не знаю! Ну что, я все должна знать?! Интересный ты, дядя! Тебя послушать, я все должна знать! Если хочешь знать, я…
– Ты мне воды принесла?! – взревел я.
– Вот… Ой, я всю выпила! Сейчас! Я тебя так ждала, так ждала, если хочешь знать!
Да-да. Ждала-ждала, пока не дождалась. «И Тогда она сбросила с себя всю одежду и тоже бросилась в море. И сия пучина поглотила ея. В общем все умерли». Как же, как же.
– Вот… Вода. А может, кофе? Еще теплый.
Дурища! Я плеснул из кружки в лицо самцу-Илье. Тот не отреагировал.
– Тебе долго собираться? – между делом спросил я.
– Уже! Собралась.
– Нет. Совсем собраться. С вещами. Насовсем. Отсюда.
– Ой, нет вопросов! Один чемодан и сумочка!
– Собирайся.
– Ой, а куда мы с тобой поедем? А кем я буду работать там? А как же этот?..
– Собир-р-райся!!!
Она собралась.
Не «поедем», а «поедешь». Не со мной, а сама по себе. Чем дальше, тем лучше. И не в Москву. Родственники есть? Брат? Двоюродный? На Урале? Вот пусть
Сникла. Но, кажется, проняло ее. Кажется, осознала: шутки кончились. Беги, балда, пока не зарезали.
Понуро поплелась на выход. Дернулась обратно:
– Если хочешь знать, я тебя с самого начала…
– Все! Привет!
Что-то слишком часто в последний месяц приходятся на мою долю диспетчерские функции. Олежека Драгунского-Др-др-дрского – в Анадырь. Перельмана Льва Михайловича – в Тель-Авив, Маринку – на Урал. А сам к черту в пасть. И надежда только на себя одного. Это уж точно. Ведь был уверен, что Перельман позвонит-предупредит своего комитетчика о «русском транзите» тогда, когда вся бодяга с «русским транзитом» разыгралась. Нет, не предупредил. Ведь был уверен, что Маринка остережет Серегу Шведа в больнице. Нет, не остерегла. Ладно! Бог вам всем в помощь, люди… и он же вам, люди, судья.
А я – не судья. И не судить я сейчас стану самца-Илыо, а выколачивать из него информацию.
Рот у него был приоткрыт. Еле дышал, но дышал. На холодные брызги реакция – ноль. Попробуем иначе.
Я двумя пальцами сжал ему нос и стал переливать содержимое кружки в этот приоткрытый рот, в глотку.
Он закашлялся, забился в судорогах, заморгал-завращал глазенками.
– Осторожней! – проговорил я. – Порежешься.
Он скосил глазенки и увидел.
Я плотно приставил к горлу самца волнистое лезвие хлеборезного ножа.
До больницы мы добирались на редкость долго. Может, потому что физиономия у Илико характерная, «черная» – а таксисты вняли последнему совету покойного Тихона: «А вы их не возите!». Частники же и вовсе уворачивались, визжа покрышками, стоило нам попасть в свет фар. Еще бы! Два бандита!
Да и сам я старался не выскакивать на проезжую полосу, старался не особо командовать жестами: «Тормозни! Подвези!». Не ровен час – тормознут и подвезут, но не по моему заказу, а по своему усмотрению. Пусть и стряхнул я комитетский хвост, но уверенности в том, что головнинские парни махнули на меня рукой, мол, ну и ладно, не желает Бояров с нами общаться, тогда обидимся и тоже не станем с ним общаться – ступай, Бояров, на все четыре стороны… такой уверенности не было. А также не было уверенности в том, что «все четыре стороны» не блокированы, не под контролем. Вон ведь даже про отбытие Лии Боруховны в девичестве Ваарзагер ИМ известно, а мне – сообщено (знаем-знаем, Александр Евгеньевич, про ваши отношения с этой неблагонадежной семейкой!). Оглядываясь назад, я теперь твердо мог считать: неизвестный взломщик в квартире Шведа-Лийки – не из брайтон-питерской мафии Грюнберга, а из комитетской мафии… Но нынче не назад надо оглядываться, а вперед смотреть и не напороться на милицейский и прочий патруль. Когда давным-давно Валька Голова «пошутил», дав ориентировку на меня, десяток раз останавливали Боярова А. Е. на улице, документы спрашивали. Теперь же шутка могла повториться, и доля правды в ней была бы огромная. А документов у меня нет. Впрочем, не только документов, денег теперь тоже нет, сотенной перед таксистом не помашешь – последние «катранные» тысячи к Маринке перешли, ей нужней.
Короче, дошли пешком. Не меньше двух часов топали. Уже рассвело. Белые ночи… Толком и не темнело. А жаль. Непролазная тьма была бы кстати. Самэц-Илья заныл. Ему больно, он палец стер, у него ноги уже не ходят, он и так все рассказал, что еще от него надо?!
– Ты погромче, погромче! – поощрил я с угрозой и ткнул указательным пальцем сквозь куртку под ребро заложника. Палец у меня твердый, сойдет за ствол, если сквозь куртку.
Дошли.
Под хлеборезным ножом самэц-Илья раскололся вчистую…