Русский транзит
Шрифт:
Возражения у них, разумеется, есть. Но высказывать их – не время и не место.
Таблоиды ринулись ко мне с микрофонами. Я снова орал что-то непотребно-баррикадное. Да! Еще орал, что если путчисты (откуда слово-то вылезло?!) отказываются принимать нас за рубли, то я готов хоть сейчас оплатить всем пассажирам перелет в долларах. И потрясал чемоданом.
Но, разоряясь в микрофоны, я тем не менее внимательно следил поверх таблоидных голов. Мало ли какой пакости мне от фебрил еще ждать! Особенно после моей пакости, которой они явно не ждали. Я видел: Лэн Шейвере поодаль восхищенно-возмущенно щелкал сардельно-сосисочными пальцами в смысле «Сукин сын, а?!». Я видел: крепкие парни с чуингамными подбородками пытались вклиниться в русскоязычную толпу, но инородно
Я моргнул. Проморгался. Еще раз моргнул. Я видел: Марси.
Марси!!!
Ее оттесняли, она втискивалась. И смотрела-смотрела глаза в глаза. Спецагент-ребенок-дама. В джинсиках, в маечке. И лицо-мордашка – взрослеющего щенка, которого хозяин бросил и сам улетел к бабеной матери. Э, нет! Взрослеющий щенок вступил в сговор со сворой волков, мол, мы с вами одной крови, а хозяин тогда-то и там-то будет один и без оружия. Впрочем, выглядела она действительно отнюдь не лучшим образом. Скорее, худшим. Рожица с некоторой прозеленью, сутулость, рыжие лохмы в беспорядке, и никак не назовешь его, беспорядок, художественным. «Мышка-мышка, почему ты такая маленькая? – Болела я!!!».
То ли вчерашняя борьба с фроляйн-мисс Галински далась непросто. То ли бессонная ночь с яйцеголовыми фебрилами, посвященная выработке оперативных мероприятий в отношении мистера Бояроффа. То ли треволнения-опасения за жизнь и судьбу старинного приятеля Тэрри, спаянного с азиатом- скифом Алексом. То ли… А-а-а, насрать и розами засыпать. Не исключено, что коллеги-сослуживцы мисс Арчдейл подпустили ее напоследок: повлияй на подопечного! И в ладошке у дамы-ребенка еще какая-нибудь хреновина под стать «глухонемому» значку.
– Пра-а-пустите женщину с ребенком!!! – трубно провозгласил я в совковой манере и по-русски. Я теперь, знаете ли, только по-русски, я – соотечественник, мне – на конгресс. Обратите внимание, господа. Обратите внимание на эту даму-ребенка!
Обратили. А мне-то что делать и как себя вести с Марси?! Душещипательность в американском духе. Идите все на хрен! Не собираюсь я выражать чугунностью физиономии: ах, ты променяла нашу любовь на карьеру, ну и катись! Но и всепрощение разыгрывать тоже не собираюсь. Может, я – жеребец и кретин, как нарекла меня некая Галински, но достаточно у Боярова мозгов и опыта, чтобы понять: да, спецагент, выполняющий задание, но впоследствие проснувшийся для чувств и по причине тех же чувств не могущий признаться в своем «спецагенстве». Короче, «Из Москвы, с любовью». Только наоборот. Из Нью-Йорка. В Москву. А что? Полетели? Вместе? Да ни за что! Ни я, ни (что главное) она не согласимся. То-то же, фебрила-Арчдейл.
– Дискета! – напомнил о себе (то есть и о дискете, конечно!) очухавшийся Тэрри, друг-товарищ-собрат Марси.
А она, Марси, была уже рядом. Лицом к лицу. О чем говорить? Что делать? А не знаю! И я, в соответствии с принципом Марси, не зная что делать, не делал ничего. А она, в соответствии с принципом Боярова, не зная что делать, сделала шаг вперед. Ну-у-у, вот еще рыданий в жилетку не хватало!
Глава 12
Да, у меня не было «Путевого документа беженца», обеспечивающего возможность обратного въезда в Америку в том же статусе. Да, мой нынешний выкидон вступил в противоречие со статусом. Да, иммиграционные власти могут расценить это как добровольный отказ от статуса беженца в США и отказать, если что: обратно дороги нет! А вдруг, упаси Господи, вся эта толстомордая компания усидит. Впервой ли России?! И каково мне тогда придется, ежели я застряну на родине предков?! Э-э, нет! Ежели уж я застряну на родине предков, пусть толстомордая компания паникует, каково ЕЙ придется. Я – не один. Нас только здесь, в аэропорту, тридцать- сорок. И ведь полетим! И ой как отдохнем!
– Си-Эн-Эн в живом эфире! Только что поступило сообщение! По радио Верховного Совета России народный депутат
Ага! Вот и вояки вскинулись! Говорю же, не перевелись на Руси нормальные мужики. Я с вами, мужики! Эх-ма, лететь-то часов двенадцать. Успеть бы! Ну точно, не продержаться этим мордам! Ну от силы день. Ну два. Ну три. Я так вижу. А н-ну пустите меня! Мы тут с соотечественниками посовещались и решили!
– Ты покойник! – шепнул-шипнул аккуратист Коудли.
– Я уже был покойником. И не раз! – наплевал я. – Отцепись, парень!
– Дискета! – напомнил парень.
Далась вам эта дискета! Получите вы ее, как только я уверюсь в необратимости… м-м… в собственной необратимости к стране Бога и моей. Получите, как только я уверюсь, что окончательно и бесповоротно лечу в страну, покинутую Богом, судя по последним семидесяти с лишним годам, но – мою. Бог – сам себе судья, покинул. Зато я возвращаюсь. Эка!
– Ты останешься… – сказала Марси. И не просительно, а утверждающе. Даже не утверждающе – в противовес моему молчаливому отрицанию. Верней, сообщая мне новость, которую я должен принять, если и не смогу пока понять. Ну, женщины! Не много ли на себя берете?! Подкупающая категоричность!
Боярова еще никому не удавалось подкупить! И чемоданом баксов – тоже. Пусть его у меня конфискуют в Шереметьево-2. Пусть только попробуют! Не трожьте кладь! Это не багаж, это кошелек. Я хочу вручить его законной власти! (Забавно, однако я так и решил! Дурак я наверное. Жеребец и кретин. Наверное. Я больше сокрушался по поводу оставляемых в Америке тысячах баксов на собственном счету, чем при мысли о расставании с живыми миллионами. Или мне моим российским аршином не измерить эдакую сумму – чемодан и чемодан, абстракция. Или был я обуян бла-ародной мыслию: все что могу, все что могу!.. к Белому дому! с чемоданом валюты! Братики-демократики, примите!).
Вероятно, и окружение ныне ближайшее сыграло короля – Боярова! Черт возьми! Регистрация началась. Фамилии! Титулы! Голицын. Князь. Долгорукий. Оболенский. Граф! Бабена мать! Топорович! Репнин! Потомственный баронет Измайлов-Барковский мусульмано-польских кровей! Кончаков! Бли-ин! В такой компании – хоть к бабеной матери, хоть и Совдеп!
Человеку свойственно ошибаться в самооценке. Ну а я – человек. Мне – не чуждо. Я и возомнил. Помнится (а ведь помнится, помнится!), рассказывал малолетке-Саньке отец Евгений Викторович (а ведь отец, отец!) о графе Игнатьеве, о генерал-лейтенанте Игнатьеве, сохранившем для России чуть ли не четверть миллиарда рублей золотом. Во Франции, что ли? И сей дипломат-генерал посылал всех просителей к той самой бабеной матери, пока не вручил с рук на руки золотишко законной власти. А чем я хуже?! Четыре с половиной миллиона долларей – не четверть миллиарда, но… все чем могу, все чем могу!
И пусть дядь-Гоша, Лихарев, Головнин, Галински, Перельман, товарищ Павел суетятся, радуются жизни в Америке, палят друг в друга, прячутся, мухлюют! И пусть Коудли, Шейвере, Арчдейл дорываются до сути! Этот чемоданчик – транзитом. Он здесь, в Америке, ненадолго. Он сейчас улетит. И я вместе с ним. Куда-куда! На кудыкину гору! Не в Колумбию же! То-то меня там земляки сеньора Виллановы ждут с распростертыми объятиями! Они, земляки карлика-Карлоса, и здесь не оставят в покое – тоже, между прочим, веский довод в пользу махания всем им серебряным крылом. Помашу на прощанье и – в небо, и – ура свободному полету. Процедура убытия из Америки на удивление проста – да катись на все четыре! Не то что прибытие! Этот со мной, не мешайте! Он провожающий! Я – особо важная персона, меня провожают до люка. Нет, он не полетит, он остается. Или как? Тэрри, полетим?! А?