Русский крест
Шрифт:
Шестнадцатого июля освящали построенный Памятник. Было светлое солнечное утро. На закрытую брезентом каменную гору смотрели корпусные священнослужители, греческие священники, муфтий, французский комендант, греческий мер, жители Галлиполи, русские дамы и воспитанники русской гимназии и детского сада* в полном составе. Ждали.
Кладбище окружали стройным каре воинские части, приготовленные к параду.
Вот сдернули брезентовый покров, трубачи заиграли "Коль славен", и тяжелая, грубая, величественная громада, вместившая в себя тысячи каменных частиц,
Все были помянуты, никто не забыт.
Протоиерей отец Федор Миляновский начал говорить речь. Он был седой, величественный, с благообразным лицом. В его глазах стояли слезы, и он говорил:
– Путник, кто бы ты ни был, свой или чужой, единоверец или иноверец, благоговейно остановись на этом месте - оно свято: ибо здесь лежат русские воины, любившие родину, до конца стоявшие за честь ее...
Он обратился к офицерам:
– Вы, воины-христолюбцы, вы дайте братский поцелуй умершим соратникам вашим.
Потом обратился к женщинам:
– Вы, русские женщины, вы дайте свой поцелуй умершим братьям и мужьям вашим.
И еще обратился к детям:
– Вы, русские дети, вы дайте свой поцелуй умершим отцам вашим.
От подножия Памятника была видна серебряная полоска Дарданелл. Священник поднял голову, глядя затуманенными глазами на далекие горы на том берегу, и обратился к мертвым, тем, кто распылился по Божьему свету и чей голос замолк в этом хаосе современной жизни.
И, наверное, мертвые услышали его. Над кладбищем низко пролетела большая белая чайка, что-то крича. Возбужденные проповедью люди увидели в ней символ.
Проповедь заканчивалась, отец Федор замолчал, потом возвысил голос и обратился к будущему, к грядущей России:
– Вы - крепкие! Вы - сильные! Вы - мудрые! Вы сделайте так, чтобы этот клочок земли стал русским, чтобы здесь со временем красовалась надпись: "Земля Государства Российского" и реял бы всегда наш русский флаг.
Но будущее не откликнулось никаким знаком.
Он взял ведерко и стал кропить Памятник святой водой.
После освящения выступали Кутепов, греческий мэр, комендант Томассен и муфтий.
Все уже знали, что вскоре Сербия примет на постоянное жительство кавалерийскую дивизию и что вслед за кавалерией покинут Галлиполи остальные части. Знали, что корпус уйдет армейским порядком, с оружием, что французы не добились его распыления.
Это были минуты примирения людей, религий и традиций.
– Для магометан всякая гробница священна, - сказал муфтий, - но гробница воина, сражавшегося за отечество, особо священна, какой бы веры ни был этот воин.
И никто не вспомнил, что их разделяло, ибо понимали: закрывается последняя страница
После возложения венков под звуки церемониального марша корпус отдал последние почести умершим. Смерть примирила несгибаемых корниловцев, ходивших с папиросой в зубах в атаку, и противников насилия над человеческой душой, которые стремились вырваться на волю и были расстреляны своими.
Отпели заупокойные молитвы, отзвенели торжественные трубы.
Однажды Гридасов сказал Паулю, чтобы тот объявил во взводе, что надо пожертвовать дневной паек голодающим в Советской России.
Пауль не поверил и переспросил:
– Кому жертвуем?
Он знал: там голод страшный. Но чем страшнее, тем легче будет вернуться русской армии, тем безогляднее будут ее поддерживать.
– Народу жертвуем, - ответил Гридасов, зло прищуриваясь. - Может, конечно, комиссары все заберут, не исключаю.... Только думать не хочу об этом. Мы свое дело сделаем, а там как Бог даст!
– Хорошо, - согласился Пауль. - Когда-нибудь это нам зачтется... хотя бы за Артамонова.
– Зачтется или нет, - не знаю, - хмуро произнес ротный. - Покойников с кладбища не носят. Объяви во взводе про паек!
– Тогда я сдам паек и за него, - решил Пауль. - Ты не сердись. Это нужно.
Во взводе согласились пожертвовать все. Одни с равнодушием, подчиняясь, другие - с душевным подъемом, словно вступали на путь возвращения. То же самое было и в роте, и в полку, и в корпусе.
Корпус склонял голову перед далекой Родиной, на один день любовь отодвинула ненависть.
* * *
Спустя два месяца Пауль со своим полком погрузился на пароход "Решид-паша", идущий в Варну. В последний раз он видел городок, приютивший его в горе-злосчастье, уютную квадратную бухту, высокую башню-маяк Фэнэра, маленькие дома под тополями и платанами.
Они уходили навсегда. Больше никогда не будет здесь русских людей, постепенно обветшает Памятник, развеется дерн с могил, рухнут кресты. Прощай, Галлиполи, они уносят свой крест дальше...
В Константинополе пароход остановился на рейде Мода, принимал груз, и Пауль неожиданно встретил Нину, сопровождавшую каких-то выздоравливающих больных.
Она похудела, зеленые глаза на загорелом лице радостно смотрели на него.
– Господи, я думала, ты остался в Крыму, как Артамонов! - сказала она. - Ну слава Богу... А я собираюсь в Прагу. Хочешь, направим тебя в Прагу учиться в университете?
– Я пока останусь с корпусом, - ответил Пауль. - Мы ведь должны держаться вместе... Знаешь, Артамонов тоже был с нами...
И он поведал ей о расстреле Артамонова.
Она подняла голову вверх, посмотрела на солнце, потом зажмурилась, сдавила зубами губу, повернулась к городу, полному красоты белых дворцов и минаретов, провела рукой по лицу, и прижала руку к горлу.
– Лучше бы его расстреляли в Севастополе красные! - тихо вымолвила она.
Пауль молчал, смотрел на нее единственным глазом и вспоминал, как с Артамоновым и Судаковым защищали её от толпы.