Русский крест
Шрифт:
Не первый раз раздавался призыв к объединению. Наверное, со времен удельных княжеств Киевской Руси звучал он в сердце военных. Докатилось его эхо и до турецких берегов, и русская душа не осталась к нему равнодушной. Большинство корпуса ждало команды выступать и штурмом брать перешеек у Булаира, как будто это был выход из "Крымской бутылки". Меньшинство подавало рапорты о переводе в беженцы или дезертировало.
Неопределенность тянулась до тех пор, пока генерал Шарпи не приказал сдать оружие.
Кутепов ответил:
Шарпи распорядился сократить пайки.
Развязка приближалась.
Сколько они могли протянуть? Надо было либо начинать войну, либо покориться.
По городу потянулись колонны в белых рубахах, с примкнутыми штыками. В лагере начались смотры. Оркестр играл марши.
Французский комендант, полковник Томассен явился в штаб корпуса и прямо спросил:
– Будете атаковать Константинополь?
– Нет, - ответил Кутепов. - Пойдем походным порядком в Сербию.
"Мы не бессловесная масса, - следовало из его слов. - Рассеять нас не удастся".
Томассен доложил в оккупационный совет, что обстановка накаляется, надо прислать подкрепление. Полковник Томассен еще помнил недавнее письмо Кутепова по поводу вызова русскими французского лейтенанта: "В вопросах чести никакое подчинение и никакие угрозы не могут заставить нас забыть ни своего личного достоинства, ни, в особенности, традиций нашей армии, знамена которой находятся в нашей среде".
Шарпи понял опасения Томассена. Он знал, что если не ответить на этот вызов, потом разговаривать с Кутеповым будет еще труднее.
К Галлиполи подошла эскадра боевых кораблей - два броненосца, три крейсера, миноносцы, транспорты - встала на рейде на расстоянии выстрела от кутеповского штаба.
Томассен предложил Кутепову:
– Завтра высаживаем десант, начинаем учение по захвату города.
– В пятнадцатом году здесь, кажется, уже был десант? - спросил командир корпуса, намекая на провал англо-французского десанта. - Я понимаю, насколько важны подобные маневры. Но по странному совпадению на завтра назначены маневры всех частей русской армии по овладению перешейком.
"Мы пойдем на Константинополь, - таким была суть его ответа. - Лучше не дразните!"
И кто знает - они бы взяли древний Византий, сомкнулись бы с армией Мустафы Кемаля, вышибли бы союзников и погибли бы со славой.
Они не боялись смерти, французы это поняли. Эскадра ушла. Торжество русского военного духа должно было как-то выразиться в суровой, почти нищей обстановке. Требовалось что-то такое же суровое и великое, как и жизнь обреченных, но несдающихся людей.
И никто не знал - что же?
Пауль тоже не знал. На алтарных дверях полковой церкви нарисовали архангела Гавриила в багряном плаще, с поднятыми ветром волосами и белой лилией в руке. Пауль думал: нужно что-то вечное, как молитва.
За рекой,
Переустройство грянуло. Нынешние зрители, преодолев реки крови и грязи, смотрели пьесу как страшный сон и чувствовали, что они тоже обречены исчезнуть. Казалось, даже души умерших слетались к корпусному театру, чтобы прикоснуться к потерянному отечеству. Это был новый памятник.
Теперь уже не узнать, кому пришла в голову мысль поставить на кладбище памятник Белой идее. Там уже стояло множество крестов, и ветер постукивал вырезанными из жести венками о железные перекладины.
Это должен был быть памятник всем погибшим, умершим и живым. Во взводе лишь Артамонов открыто насмехался над замыслом увековечить позор изгнания, раздражал всех обитателей палатки.
В один из апрельских дней Артамонов не явился на вечернюю поверку. Он был арестован.
– Туда ему и дорога! - сказал Гридасов. - Допрыгался. Теперь ему не сдобровать. - И повторил слова генерал-майора Пешни, командира Марковского полка: - Все протестующее в гражданскую войну выводится в расход во имя сохранения престижа и спасения власти.
Над лагерем зеленело вечернее небо, с пролива дул ветер и шумели волны.
– Кто его выдал? - спросил Пауль.
– Не знаю. Он всем надоел, - ответил ротный. - Наверное, у него не хватило храбрости самому справиться со своей тоской.
– Это легче всего, - сказал Пауль. - Вот когда Каледин застрелился... Нет, никому он не помог, только хуже наделал.
– Ну этот не Каледин, нечего сравнивать, - возразил Гридасов.
– Да тебе и лучше, что избавился. Тоже дружок!
Он прислушался. Из соседней палатки раздавались возгласы - там играли в карты.
– Как ни кончится, а в роту я его не пущу, - закончил Гридасов. Все! - И заговорил о предстоящем банном дне и очистке уборной.
Артамонов больше не возвращался. Видно, сидел в Галлиполи, ждал суда.
Пауль подал на конкурс свой рисунок часовни и стал искать место для огорода, заставляя себя поменьше думать о товарище.
В Галлиполи росла всякая всячина: инжир, миндаль, орехи, черешня, персики, айва, абрикосы. Что-то родное виделось в тополях, дубах и ясенях, словно они пришли сюда с Дона. Буйные травы - костры, ежа, мятлик, лисохвост, клевер - тоже навевали мысли о родине.
Пауль нашел пустырь возле города неподалеку от кладбища. Многие сочувствовали его замыслу. Оказалось, что и в других полках тоскуют по земле.