Русский боевик
Шрифт:
Определив матрон и детей в банкетный зал, отец Михаил вернулся к столику, за которым теперь сидели Марианна, Людмила, Стенька, Нинка, и привратник, обрабатывающий себе глаз, прижав к нему стакан с водой. Биохимик Пушкин сидел на полу возле столика, привалившись спиной к стене, с перевязанным общими усилиями боком, и глотая обезболивающее, обнаружившееся в той же аптечке, горстями.
— Вы, это… вы меня простите, ладно? — виновато бормотал Стенька. — Я ничего такого не имел в виду… еврей еврею рознь…
— Мне в детстве предлагали цыгане уйти вместе с ними. Я в детстве
— Ну, это вы преувеличиваете, — с добродушным превосходством, скрипуче-ласково, заметила Марианна.
— Вольный воздух, женщины не очень вредные… — пробормотал Пушкин, и скривился. И вытряс на ладонь несколько таблеток.
— А помолчите-ка лучше, — велел ему отец Михаил. — Вы потеряли много крови. Помимо этого, возможен сепсис. Активизируются стафилококки, стрептококки, и все это выразится тяжелым общим состоянием, лихорадкой, помрачением сознания, и образования в органах гнойников. Называется септикопиемия.
Стеньке захотелось сказать Пушкину что-нибудь хорошее. Он собрался было с мыслями, но тут его — не в первый раз — перебила Марианна.
— О цыганах много разных легенд есть, — компетентно объяснила она. — Но все придумано, и не самими цыганами. А цыгане как занимались всегда племенной своей деятельностью, так и сейчас.
— Вы лично хоть одного цыгана в жизни видели? — язвительно осведомился Стенька.
Он мрачно смотрел на Марианну. Некрасов отсутствовал, Пушкин ранен, отца Михаила он побаивался, на Аделину упорно не хотел смотреть, взгляд Людмилы — смотрящей прямо перед собой стеклянными глазами — был совершенно страшен, в глазах у Нинки ничего, кроме тупости, не было, привратник был занят своим глазом, а выход стенькиным эмоциям был необходим.
— Вы, молодой человек, недоучились, и поэтому ваши так называемые реплики и тому подобное просто смешны, — объяснила ему Марианна, и стала рассказывать Нинке, привратнику, и отцу Михаилу про цыган.
У Стеньки заскрипели зубы от ненависти.
— … И, значит, всем табором промышляют таким макаром. И, например, она красивая, одевается по фасону, и муж у нее, и дети, и родственники, и вот находит она себе богатого старикана, и устраивается за ним ухаживать. Старикан вне себя от удовольствия, ей его жалко, она с ним спит, а потом вдруг он решает на ней жениться. Всю свою семью, и мужа настоящего, она пристраивает к старикану в дом, они ему все чистят, все готовят. Родственников и друзей старикана к нему не пускают. И, конечно же, лекарства старикану передозирует она, и он благополучно откидывает лыжи, а жена и ее табор прибирают к рукам оставшиеся после него пити-мити.
Помолчали.
— До чего вы все-таки дура, — сказал Стенька тихо, но с чувством.
— Пацан,
— А тебе-то что? — мрачно, нисколько не испугавшись, спросил Стенька. — Мурло квадратное.
— Ты меня доведешь, пацан.
— Тихо вы, оба, — веско сказал отец Михаил.
Эдуард, совещающийся с Аделиной и поглядывающий на проем, соединяющий бар с вестибюлем — Эдуард, готовый в любом момент открыть по проему беглый огонь, сердито оглянулся и сказал:
— Потише, вы там!..
Где-то вне гостиницы изменилось на какое-то время — секунды две — качество звукового фона. Стреляют, подумал Эдуард. В кого? Вроде бы из гостиницы никто не выходил. Разве что Милн выкинул Демичева из окна. Или выкинули Милна. Или Кречет с прихвостнями сошелся с кем-то, и кто-то выпрыгнул… глупости какие.
— А вот вы читаете какие-нибудь книги современные? — обратилась Марианна, в основном к отцу Михаилу.
— Как же не читать, читаю, — согласился отец Михаил. — Недавно читал Алана Блума. «Закрытие Американского Разума». Очень познавательно, почти все неправда.
— Я не о том…
— Это очень важная тема, — серьезно заверил ее отец Михаил. — Почему закрываются разумы, почему в просвещенной Америке профессура учит студентов мыслить даже не шаблонами, но расплывчато…
— Это Америка-то просвещенная? — презрительно задал риторический вопрос, ответ на который был всем, на его взгляд, известен, Стенька.
— … и это, конечно же, имеет непосредственное отношение ко всем странам.
— Я не это имела в виду, — терпеливо возразила Марианна. — Просвещенную Америку мы с вами обсуждать теперь не будем, у вас, как у служителя культа, недостаточно информации, чтобы дискутировать на эту тему. Я о более простом — вот, например, если вы читали Трушкова или Куприяненко, то какие впечатления?
— Впечатление, что ты дура набитая, — сказал Стенька. — Вот и все наши впечатления.
Почувствовав профессиональным чутьем движение в вестибюле, Эдуард отделился от Аделины, скользнул мимо стойки, и прижался к стене возле проема. Но тут же расслабился, сунул руки в карманы, вернулся к стойке и облокотился на нее. В бар вошел очень мокрый, очень ошарашенный человек небольшого роста, похожий на обиженного облысевшего медвежонка.
— Добрый вечер, — сказал он, озираясь, и поправляя воображаемую репортерскую сумку на плече. — Я ищу Демичева. Где Демичев?
— А вы разве не Демичев? — удивился Эдуард.
— Я Кашин, просто Кашин, — сказал просто Кашин. И добавил, — Олег. Демичев здесь?
Кроме стеклянноглазой Людмилы, все неотрывно смотрели теперь на Кашина.
— Мне Малкин сказал, что он здесь.
— Малкин здесь? — еще больше удивился Эдуард.
— Ха-ха, очень смешно, — недовольно, тусклым голосом, произнес мокрый Кашин. — Он мне сказал, что Демичев здесь.
— А скажите, как вы сюда попали? — спросил Эдуард с интересом.
— Это долго рассказывать. Я потом напишу, как-нибудь… Яхтсмен привез, на катамаране.