Русский боевик
Шрифт:
Молчание. Только этого не хватало. Она попыталась повернуть ручку, но ручка не вертелась. Амалия кинулась к одному из чемоданов, открыла его, вытащила из кармана в крышке длинный пластмассовый пенал, а из пенала миниатюрное шило. Присев у двери ванной, она ввела шило в отверстие в центре ручки и надавила. После чего распахнула дверь.
Стенька лежал на полу, привалясь к борту ванны.
— Все-таки вырубился, блядь, — сказала Амалия, тряхнув головой. — Беда с этими мужиками. Бабы — они крепче. И телом, и духом.
Бармен прикрыл дверь и бесшумно повернул движок
Людмила потянулась на постели, улыбнулась нехотя, подышала часто носом. От нетерпения у нее покалывало в животе и в щиколотках. Пассивная роль, которую ей до поры до времени приходилось играть, очень ее утомляла. Нужно было светски улыбаться и притворяться молчаливой недалекой женой-сувениром, быть подчеркнуто вежливой со всеми, милостиво сносить вожделенные взгляды — обоих питерцев, Кудрявцева, негра, священника (он, правда, постарался не показать виду, ну да что с того), лохматого пацана, которого питерцы зачем-то приволокли с собой, а до и во время этого — двух ученых лбов, математика и экономиста, и, конечно же, Вадима и его банды. Также взгляды, полные скрытой зависти и неприязни — Марианны, девушки за конторкой, армянки-фокусницы, и этой, которая русалку из себя строит, якобы ничего вокруг не замечая — ее тоже питерцы приволокли. Нельзя в ответ надменно улыбнуться. Сейчас — нельзя. Сейчас нами руководит Трувор, и необходимо делать все, как он сказал. Несчастный солдафон, туповатый, но веселый. Безвредный — пока что.
Он долго, явно намеренно, вытирался. Людмила заворочалась, перевернулась на живот, и слегка замычала от нетерпения и злости, и закусила нижнюю губу. Нет, он никогда не выйдет из ванной. Он будет торчать в ванной многие годы, пока она, Людмила, не состарится, не превратиться в сгорбленную старуху, и не умрет, всех проклиная. Сволочь.
— Ты сволочь! — сказала она ему, когда он вышел, наконец, и неспешным шагом, суровый, крепко сбитый, и подошел к постели.
— Еще какая, — подтвердил он спокойно.
Он нагнулся к ней. В зеленых, слегка раскосых, глазах светился недобрый огонек. Она хлестнула его по щеке, и он хлестнул ее в ответ. Она схватила его за жесткие темные волосы и впилась в его губы своими губами. Он сдернул с нее одеяло и рывком поднял ее в воздух, не прерывая поцелуя, прервал поцелуй, швырнул на пол, на жестковатый синтетический ковер. Белокурые волосы разметались по сторонам, груди качнулись, живот втянулся и выдвинулся, длинные ноги охватили ему торс, и он вошел в горячую блондинистую влагу, обжигающую, скользкую. И она сразу задышала часто носом, сжала зубы, замычала, задергалась, и даже хотела слегка освободиться от объятия, но он
— Сука, — сказал он. И сразу кончил.
И как-то сразу смягчился, расслабился, и перенес свой вес ей на левое бедро. Тогда, помогая ему, она перевернулась вместе с ним, не выпуская, согнула ноги в коленях, уперлась руками ему в ключицы, повела, чуть царапая, ногтями вдоль его груди, поросшей рыжеватыми волосками, откинула назад волосы, выгнула спину, и завозилась на продолжающем стоять члене — завозилась медленно, со знанием дела, а он опустил ей руки на бедра и полуприкрыл глаза.
Она не хотела ничего помнить. Бывают и другие соития, когда женщина чувствует себя женщиной, а не амазонкой, но они ее больше не интересовали.
— И никакого рабства, — сказала она, улыбаясь чуть зловеще.
— Никакого, — подтвердил он.
— Я красивая? — спросила она надменно.
— Да, — ответил он, сдерживаясь, лежа недвижно на спине. — Самая-самая. Лучшая. Самая живая и самая страстная.
— Не то, что москвички плюгавые?
— Совсем нет. Чего ж сравнивать!
— Много москвичек переёб за свою жизнь? Признавайся!
— Да они и не женщины вовсе, — сказал он. — Ни одна с тобой не сравнится. Они как животные. Коровы.
— Хорошо тебе со мной, Олег?
— Хорошо, Люська.
— Люська? Хам.
— Правильно. Хам, — сказал он, рывком садясь. Подхватив ее под ягодицы, он уперся одной рукой в ковер, подогнул колено, встал на ноги, не выпуская ее, шагнул, и усадил на трюмо. Ноги ее легли внутренними сторонами колен на внутренние стороны его локтей. Руками он взял ее за талию. Она кончила несколько раз подряд, он выскочил из нее, за волосы стащил с трюмо, бросил на ковер — на колени, и вошел в нее сзади, и кончил, несколько раз хлопнув ее открытой ладонью по ягодице.
— Дикие мы с тобой, — сказала она, опускаясь на бок. — Как викинги.
— Астрене как раз и были — самые дикие викинги, — заметил он, усаживаясь на постель.
Она поднялась с пола, подошла к трюмо, наклонилась, и подняла с полу пачку сигарет.
— Все никак не бросишь, — неодобрительно сказал Олег.
— Бывают и хуже пороки, — парировала она, закуривая. Подойдя к мини-бару, она налила себе в стакан сельтерской и залпом выпила. — Как спина?
— Значительно лучше, — откликнулся он, вытягиваясь на постели. — Я уж думал, буду скоро уколы делать, как теннисист. Полегчало. Вадима жалко. Страдает парень. Трувор его давеча пожалел.
— Трувору-то что?
— Действительно, что Трувору? — согласился он, потягиваясь. — Питерцы ему пацана приволокли лохматого в подарок, а ему все мало.
— Это они ему приволокли?
— А кому ж, мне, что ли? Или тебе?
— А девушку?
— С девушкой непонятки. Вроде бы я ее где-то видел, а где — не помню. Очень знакомое лицо.
— Ты, знаешь ли…
— Нет, не… Не заводись. Я ее действительно где-то видел. Может, на улице, может в компании. Не знаю, не помню. Ты бы ее расспросила — кто она, откуда, зачем.