Русская готика

Косов Сергей Михайлович

В салоне сидело несколько неудовлетворённых жизнью людей, тётки сжимали в руках пакеты, а единственный, кроме Свята, мужчина поправлялся пивом. Кондуктор, сухонькая, но бодрая старушка, взобралась на своё место и отключилась. Трамвай какое-то время петлял между гаражами и то ли парком, то ли свалкой, пока не выкатился аккурат к проходной винно-водочного завода. Время было дневное, поэтому вместо толпы рабочего люда в трамвай важно вошла шпана – два парня в кепках, совсем мальчишки, правда, один выглядел чуть постарше и посерьёзней,

в ярко красных спортивных штанах, подчёркивающих его статус главаря шайки.

Не вынимая рук из карманов штанов, они прошли в конец салона и уселись, вытянув ноги. Пока к ним подбиралась старушка – кондуктор, ребята обменялись понятными только им шутками, и бешено засмеялись.

– Оплачиваем, – грозно сказала она. Свят, находящийся в непосредственной близости, непринуждённо уставился в окно.

– Мы сироты, – ещё смеясь, ответил старший. – Нас государство возит.

Старушка протёрла один глаз за очками, как бы счищая налипшую ложь.

– Справку давайте, – сказала она прежним учительским тоном.

– Дома забыли, – сказал второй, еле сдерживая смех.

– Вы поменьше хулиганьте, – сказала кондуктор, или транспортный пролетарий, по терминологии Свята.

Пока они привычно препирались, Свят подумал о том, что настоящая действенная сила, способная преобразить картину мира, заключена именно в таких ребятах, юных, циничных, неосознанно бунтующих против общества потребления и социальной несправедливости, порождаемой в этом обществе.

– Да что вы действительно пристали к сиротам! – вдруг воскликнул Свят. Жажда борьбы, так долго копившаяся в нём, рвалась наружу, но следом он понял, что кондуктор не виновата в жестокости текущей жизни, и поспешил уставиться в окно.

Бабушка отвлеклась от детей в сторону наглого пассажира.

– А ты сам оплатил?

Свят занервничал:

– У парка садился.

Бабушка подошла ближе и пригляделась к нему: пассажир как пассажир, очередной неуютный человек пережидает движение из одного момента повседневности в другой, потасканный, наверняка холостой, волнительный, возможно, от голода, но скорее от отсутствия билета – насмотрелась она на таких, тридцать лет кружа по этим рельсам. И рада бы не видеть, да на этом маршруте других не бывает.

Хлопнула дверь, показывая остановку. Свят, не теряя достоинства, вышел из трамвая, напоследок посмотрев на бабушку как можно совестливее, чтобы она успела понять, что перед ней не просто трамвайный хам, а человек, глубоко болеющий, в том числе за её, кондукторские, интересы.

Вышел он чёрт знает где, с неудовольствием огляделся, предвкушая утомительную пешую прогулку, и услышал позади себя мальчишеский голос:

– Выпить хочешь, дядя?

Свят оглянулся и увидел тех самых двоих ребят из трамвая.

– Что? – не понял он вопроса.

– Пивка, чего ж ещё, вон ларёк.

Говорил старший, тот, что был в красных штанах. Он же подошёл к Святу, легко похлопал

по плечу, направляя вперёд:

– Да ладно, угостим, мы не бедные. Ты за нас вступился, мы пацаны реальные, в долгу не останемся.

Пока Свят соображал, как нужно себя вести, его уже подвели к ларьку и налили в пластиковый стакан пенящейся жидкости из объёмной тары. Старший пил из горла, младший терзал бутерброд.

– Как жизнь, дядя?

Свят даже забыл на мгновение, что перед ним ребёнок – настолько деловитым и рассудительным тот казался.

– Жизнь? Да ничего, – философски заключил он и отхлебнул из стаканчика.

– А работаешь где?

– Нигде… – признался он.

Как ни странно, после первого же глотка этого ядовито-жёлтого пойла со вкусом плесени, ему стало хорошо и свободно, захотелось непринуждённого мужского общения, и, хотя архаровец в красных штанах мало подходил на роль приятного собутыльника, Свят предпочёл довольствоваться имеющимся.

Его признание, казалось, прибавило уважения в глазах шпаны, которая, как понимал Свят, в силу своего естественного противопоставления капитализму, неосознанно ценила любую внесистемность.

– А чем занимаешься тогда?

Свят глотнул ещё пивка.

– Слышал такое слово: революция?

– Слышал. А ты из этих, значит, революционов?

Свят гордо кивнул и подставил стаканчик для новой дозы.

– Я тебе сейчас объясню всю систему. Вот ты, например, простой ребёнок…

– Это кто ребёнок, ты, б… – начал было возмущаться младший, но собрат быстро его успокоил, отпустив подзатыльник. Свят сделал вид, что не заметил пикировки и продолжил:

– …А уже понимаешь мерзкую суть вещей, когда всё товар – и чувства, и слова, и отношения, и ты товар, причём дешёвый, и жизнь твоя – один длинный базарный день. Продаёшь, покупаешь, и не осталось ничего свободного от ярлыка с ценой. Ни еды, ни сна, ни любви, одно потребление. Вот с этим я и борюсь.

Парни уважительно покивали и предложили тост: "чтоб всё ништяк". Свят с удовольствием поддержал – ему тоже хотелось, чтобы всё было хорошо.

Ещё около часа Свят втолковывал ребятам особенности современной революционной борьбы, потом они взяли ещё пива и пошли к нему домой. Мальчишки слушали с неподдельным интересом, а старший товарищ не уставал делится с ними знанием о сути вещей.

Свят радовался, что ему удалось найти столь благодарных слушателей. "Пусть и дети вроде, – думал он между делом, – но их глаза разгораются всё ярче, а там, глядишь, и откажутся от маргинального образа жизни, перестанут пить, курить, сквернословить, обрастут мужеством, да и посвятят себя делу революции, а хотя бы и просто честными людьми будут."

Когда они подошли к дверям квартиры, Свят был уже довольно пьян и младшому приходилось подпирать его сзади, чтобы не допустить падения. На липком от пыли столе они продолжили братскую попойку.