Русская дива

Тополь Эдуард Владимирович

Наконец капитан Васько сказала:

— Сигал Анна Евгеньевна. Нашла такую. С собакой. Тоже стоят в очереди на завтра. Их чего — проверять с пристрастием?

И вдруг счастливая мысль озарила Барского.

— Минутку! — сказал он в трубку и повернулся к Фаскину. — Живо к диспетчеру: узнай, что сегодня летит до Бреста. — И уже совсем иным, веселым голосом сказал в трубку: — Как вас звать, капитан?

— В каком смысле? — настороженно спросил низкий голос капитана Васько.

— Да в самом прямом! Как вас зовут?

— Елена. А что?

— Значит, так, Лена, — сказал Барский с улыбкой. — Я к вечеру буду в Бресте. До

моего прилета ни Рубинчика, ни Сигал на досмотр не брать!

— Сегодня московский самолет уже пришел, товарищ полковник, — сухо сообщила Васько.

— Не важно! Я прилечу. Не знаю, каким рейсом, но к ночи буду! И без меня ни Сигал, ни Рубинчика не таможить! Это приказ, вы поняли, Лена?

— Так точно, товарищ полковник, — все тем же официальным тоном сказала Васько. — У нас сегодня и так, и так поездов больше нету.

— Отлично! — Барский положил трубку и оживленно прошелся по кабинету. «А вот те по локоть, господин Рубинчик! Ты думал меня надуть и вывезти свою рукопись через Брест в какой-нибудь мясорубке? А я сегодня буду в Бресте и рассчитаюсь с тобой за все — за срыв операции «Дева», за Олю. И вообще, к чертовой матери эту меланхолию и хандру! Месть вкуснее хлеба и слаще любви! Как вы сказали, Анна Евгеньевна? «Разве мои отношения с мужчинами угрожают безопасности нашей Родины?» А вот и угрожают! Мне угрожают!»

И вдруг он замер на месте от новой идеи. Анна еще здесь! На его территории!

А Раппопорт уже, конечно, в Вене, и ждет ее с цветами! «Но вот вам хрен, мистер с тремя «п»! Анна будет — ни мне, ни тебе! Ты оставил в Москве легенду о том, как обыграл КГБ и меня, Барского, как Каспаров Карпова. Но турнир не окончен! Я допишу этой легенде новый финал! В нашем оперативно-техническом управлении, кроме рицина, который действует мгновенно, есть и другие средства, действующие через сутки…»

— Товарищ полковник, — возник в двери капитан Фаскин, — в Брест можно лететь из Внукова, через Минск и Барановичи.

62

К вечеру Рубинчик прошел все, что прошли прибывшие до него эмигранты. Тщетные поиски хоть какой-нибудь информации о процедуре пересечения границы. Вынужденная уплата грузчику Стаху четырехсот рублей только за запись на завтрашний таможенный досмотр. («Яуреи, вы уси уидэтэ! — вещал этот Стах на ломаном русско-украинско-белорусском диалекте, возникая откуда-то с тылов вокзала и успокаивая толпу, бурлящую у закрытых дверей таможни. — Уси поидэтэ абы гроши! Маете гроши — поидэтэ! Нэ маетэ — почивайтэ!») А после взятки этому Стаху — снова тщетная очередь за билетами до Вены, потому что через Варшаву ехать нельзя, там при спешной пересадке с поезда на поезд польские грузчики-антисемиты отнимают всю валюту и еще разбивают ваши чемоданы, чтобы вещи выпали, а собирать эти вещи вам некогда — поезд уходит. И уже к пяти часам, к сумеркам, — последние безуспешные попытки снять в Бресте комнату хотя бы для Нели и детей. И дело было не столько в баснословной стоимости этих комнат, сколько в распространившихся среди эмигрантов сведениях об опасности таких ночлегов. У одного эмигранта во время такого постоя украли все деньги, и человеку даже некогда было заявить в милицию — спешил на поезд до Вены. У второго вытащили из чемоданов все ценные вещи, и он только во время таможенного досмотра увидел, что в его чемодане вместо фотоаппарата утюг, а вместо меховой шубы — драная телогрейка.

У третьих хозяева-антисемиты подсыпали детям в манную кашу не то дуст, не то толченое стекло, а в Варшаве их даже в больницу не приняли. А какая-то семья вообще пропала…

Никто не знал, достоверны ли эти слухи, или это городские власти пытаются пресечь нелегальную сдачу комнат в аренду жителями Бреста, или эти слухи распространяют обитатели коммунальных квартир из зависти к большим доходам владельцев частных домов. Но как только Неля услышала про толченое стекло, она сказала Иосифу:

— Ни в какую квартиру мы не поедем, даже в хоромы!

— Но в гостиницу нас не возьмут, у нас нет паспортов!

— Значит, будем ночевать здесь.

— На морозе? Ты с ума сошла! Минус пять градусов!

— Люди ночуют, — сказала Неля и стала вынимать одежду, простыни, одеяла — все теплое, что она, слава Богу, запихала в дорожные чемоданы.

— Давай снимем комнату, и я не буду спать ни минуты! Буду сидеть над вами, как часовой.

— Из тебя часовой! — усмехнулась Неля. — Это Белоруссия! Убьют по башке лопатой. Тебя не жалко, но детьми я рисковать не буду. — И стала раскладывать пустые чемоданы топчаном, как делали все эмигранты на привокзальной площади.

Рубинчик знал Нелин характер — если она ожесточалась, спорить с ней было бесполезно, она могла сунуть руки в огонь и держать их там из принципа. Дети, уже изрядно промерзшие, с разом засопливившимися носами, удивленно смотрели на свою мать.

— Мама, я тут спать не буду, — заявил Борис. — Я хочу домой. Дома тепло.

— Папа, а если звери придут? — спросила Ксеня.

— Я сейчас вернусь! — Рубинчик, перешагивая через чемоданы и узлы эмигрантов, решительно пересек еврейский табор, протиснулся сквозь толпу к закрытой двери вокзала и громко застучал в нее кулаком.

— Еще один! — недовольно сказал в темноте женский голос.

— Сейчас по шее схлопочешь, этим все кончится. Лучше прекрати, — посоветовал мужской.

Но Рубинчик продолжал стучать, в нем еще сохранился апломб московского журналиста, перед которым не так давно были открыты все двери и ради которого даже взлетали вертолеты полярной авиации. Наконец открылась и эта дверь, в ней стоял молодой милиционер. Он был ростом с Рубинчика, скуластый и прыщавый, с косой челкой на узком лбу.

— В чем дело? — спросил он. За его спиной в полутемном зале ожидания Рубинчик увидел густое скопище эмигрантов — люди спали на скамейках, на полу, на подоконниках. Но все же там еще было какое-то место.

— Я журналист, — сказал Рубинчик и показал свое удостоверение члена Союза журналистов. — Вы не имеете права держать детей на улице! Я хочу видеть дежурного по вокзалу!

Он не успел закончить, как милиционер стал закрывать дверь. Но Рубинчик, взбешенный таким презрением этого мальчишки, сунул ногу меж дверей и ухватился за нее двумя руками, не давая закрыть.

— А ведь в морду дам, — миролюбиво сказал милиционер.

— Дай! — сказал Рубинчик.

И в тот же миг сильный тычок кулаком в нос послал его в нокдаун. Рядом охнули женщины, мужской голос сказал: «Я ж предупреждал!» Но — непонятно, каким образом, — Рубинчик не убрал ногу из щели и не оторвал руку от двери.

— Лучше отпусти, — снова сказал милиционер тем же миролюбивым тоном. — А то щэ вдарю, сильней.

Чувствуя, что из носа потекло что-то теплое, Рубинчик тем не менее сказал: