Русская дива

Тополь Эдуард Владимирович

Но он не спал. Он следил за этой странной работой. Минут через десять после начала прогревания Крамер стал водить своими руками вдоль паха Рубинчика сверху вниз и стряхивать после каждого пасса свои руки так, словно на них налипла какая-то грязь. Потом, еще минут через двадцать, таких же пассов удостоилось наконец и левое плечо.

Рубинчик обвел глазами комнату. В ней было крайне бедно, почти голо — только старый письменный стол, два стула, продавленный диван, высокий фикус в бочке, а в углу небольшая икона в простом окладе, и вдоль стены — полки с книгами. На окне ни занавесок, ни штор, а за окном — голые приснеженные деревья и гудки машин внизу, на Красноармейской улице.

Тут Рубинчик почувствовал, что боль стала

сдвигаться от плеча куда-то книзу, к руке, к локтю, и удивленно глянул на свое плечо. То, что он увидел, заставило его изумленно задержать дыхание. Под пассами этого взлохмаченного еврея опухоль на плече, все уменьшаясь, действительно двигалась по руке к локтю, и это было настолько зримо, как на шее у цапли, которая медленно сдвигает по своему горлу только что проглоченную добычу. А вмеcте с опухолью двигалась боль — вниз по руке.

Через двадцать минут все было кончено. Крамер все теми же пассами выдавил остатки опухоли из пальцев на руке Рубинчика, в последний раз стряхнул свои руки и устало пошел мыть их на кухню, словно действительно все это время копался в грязи и крови.

— Фантастика! — сказал тестю Рубинчик, недоверчиво крутя левой рукой в воздухе и изумляясь полному отсутствию боли.

— Я тебе говорил! — гордо произнес тесть, словно это он сам исцелил Рубинчика. — А ночью ты еще не так удивишься! Ты меня понял?

— Сколько мы ему должны?

— Ничего! Он не берет денег!

— Но он же нищий! Посмотри на эту квартиру!

Тут, прервав их разговор, вернулся с кухни Крамер.

— Несколько дней не поднимайте ничего тяжелого. И вообще с вашей пробитой аурой вам нужно не в эмиграцию, а в лес или на море. Грибы собирать, плавать… — сказал он и стал водить руками вдоль лица Рубинчика, объяснив: — Я дам вашей коже энергию, чтобы быстрей зажили порезы. А то с таким лицом за границу!..

— Если вы умеете делать это, — сказал ему Рубинчик, продолжая недоверчиво двигать исцеленным плечом, — вы же на Западе можете стать миллионером!

— Могу, наверно, — ответил Крамер. — Вчера я одной женщине убрал рак матки, который ей уже отказались оперировать в больнице.

— Так почему вы сидите здесь? — воскликнул Рубинчик.

— Кто-то должен остаться в этой стране, — спокойно ответил Крамер.

— Зачем?

— Помочь этому народу. Ведь он болен.

Рубинчик смотрел на этого еврея во все глаза. Он не выглядел ни сумасшедшим, ни богемным поэтом. Он курил самые дешевые папиросы и вряд ли в его холодильнике было что-нибудь, кроме двух пачек пельменей по 38 копеек за пачку. Но он не брал денег за исцеление больных и не уезжал в Америку со своим волшебным даром.

— Мы ввергли этот народ в кошмар коммунизма, и мы должны искупить это и помочь ему выздороветь, — сказал он. — Я недавно крестился.

— Глупости! — вдруг вмешался тесть Рубинчика. — Коммунизм — это не еврейская доктрина, а германская. И по сути, и по духу. И не забывайте, что именно немцы привезли Ленина в Россию. А уж про то, что Маркс был антисемитом, и говорить нечего! И спасутся, по Библии, евреи не тем, что будут креститься, как вы, а когда появится Мессия…

По горячности, с которой Нелин отец врезался в разговор, можно было подумать, что это продолжение какого-то давнего спора между ним и Крамером.

— Мы не можем отрицать еврейского участия в большевизме, это смешно, — спокойно сказал ему Крамер. — Восемьдесят процентов ленинского правительства были евреи.

— В таком случае вы признаете идею коллективной вины? — оживленно воскликнул Нелин отец. — Все евреи виноваты в распятии Христа, все немцы сжигали евреев в Освенциме, все грузины отвечают за Сталина, а все евреи — за Троцкого и вообще за все, потому что ведь и Адам был еврей. Так?

Рубинчик с интересом посмотрел на своего тестя. Он никогда не подозревал таких знаний и мыслей в этом инженере-химике из люберецкого

«почтового ящика».

— Я говорю не о еврейской вине, а о своей личной ответственности, — сказал Крамер Нелиному отцу. — Там, на Западе, у больных есть лучшие в мире лекарства, прекрасные врачи и больницы. Поэтому здесь я больше нужен. Вот я и остался.

Но Нелиного отца это не устроило.

— А если говорить о евреях-комиссарах, — сказал он запальчиво, — то, во-первых, этого ленинского бандита Урицкого тоже убил еврей и именно с целью искупить еврейскую вину за большевизм. А, во-вторых — и это самое главное! — у ленинских евреев не было идеи покорить эту страну или прибрать ее к рукам. Они были просто безумцы, они мечтали построить насильственный рай в варварской империи! И сами за это поплатились — Сталин их убил всех до единого! Вся Россия досталась секретарям обкомов, среди которых уже сорок лет нет ни одного еврея. И они сами выбирают себе паханов — брежневых, громык, сусловых!

— Это тоже нужно лечить, — сказал Крамер. И категорически отказался взять деньги за лечение.

— Я не знал, что вы знаток Библии, — сказал Рубинчик своему тестю, когда они вышли на улицу. — А что вы думаете об этом Крамере? Как ваша наука может объяснить то, что он делает?

— Научно все, что очевидно и может быть повторено в лабораторных условиях, — туманно ответил тесть, голосуя такси. — А что касается Крамера, то он типичный еврей-фанатик, хотя и крестился. Но в одном он прав: эта страна действительно больна. К сожалению.

Лежа на верхней полке вагона и ощупывая левое плечо, в котором еще хранилась память о боли вывиха, Рубинчик пожалел, что не знал этого Крамера раньше и никогда всерьез не разговаривал со своим тестем. А теперь — поздно! Какой дикий, ненатуральный, варварский разрыв духовного пространства эта эмиграция. Как живое тело, разрубленное саблей дикаря.

Рубинчик вздохнул.

Дети спали — Ксеня на соседней полке, а Борис внизу, с матерью. За темным окном проносились мелкие дальние огни, и колеса поезда клацали на стыках рельсов, как конские подковы. Поезд летел в ночь, всхрапывая все тем же зовущим на Запад гудком. Рубинчик лежал во мраке ночного вагона и смотрел в окно. Какие-то быстрые изломанные тени не то деревьев, не то столбов возникали там совсем рядом, словно старались схватить поезд за поручни вагонов. Эти тени были похожи то на хазарских всадников в стальных кольчугах, то на забытые фразы старинной рукописи, но Рубинчик уже не удивлялся бродившим в его мозгу иудейским и хазарским словам и странным видениям за окном. Он прожил в этой стране тысячу лет, его предки и родичи сами стали этой землей и соком этой земли, но теперь они все вышли из могил и скачут рядом с поездом, уходя с ним в новое изгнание. Он, последний из своего неизвестного ему рода, пережившего погромы киевских князей, русских казаков и украинских гайдамаков, чудом выживший в 41-м году, негласно вывозит их с собой — всех вывозит: и Песаха, и Хашмоная, и царя Аарона, и первого еврейского военачальника хазар князя Сабриила, и его жену по имени Серах…

«Боже мой, — вдруг подумал Рубинчик, проникая взглядом в плоть вековечной Истории. — Боже мой! А ведь и предок мой, который жил до Иисуса Христа, так же, как я, бежал с семьей и душами своих предков из земли египетской… из Персии… из Испании… И всюду мы оставляли книги, дома и могилы… И опять бежали, чтобы начать все сначала с другим народом, и учились их делу, и выходили с ними на войну, и любили их женщин, и рожали им Гейне, Левитанов и Пастернаков, и становились у них каганами и даже царями — зачем? Каждые сто или двести лет тысячи еврейских душ, зарезанных кто князем Святославом, кто Богданом Хмельницким, опять и опять поднимаются из могил и тащатся за нами в новое изгнание, хватаясь за поручни наших поездов и стуча копытами своих низкорослых коней.