Русь (Часть 2)
Шрифт:
– Для тебя, брат, специально...
– Ром?..
– спросил Валентин, пригнув голову и посмотрев на ярлык.
– Это хорошо. Вот мы с тобой как-нибудь в Африку поедем. Там настоящий ром и негритянок много.
– Негритянок? О, черт возьми, идет!
– сказал Владимир, хлопнув себя по затылку.
– А на Урал разве раздумал?
– Нет, не раздумал, - сказал Валентин.
Весь ковер скоро совершенно был заставлен винами, балыками, розовой лососиной, черной икрой, и была только что вскрыта коробка с священным бело-розовым мясом омара. Но Влади-мир все бегал в дом, захватив
– Да будет вам, довольно и так, - сказал Митенька.
– Нет, брат, нельзя. Раз на природе, то надо как следует.
– Пусть носит, это хорошо, - отозвался Валентин.
Но когда все, подмяв под себя траву, уселись и прозрачная настойка забулькала в гладком светлом графинчике, наполняя стоявшие рюмки, Владимир, как будто вспомнив что-то сущест-венное, сбегал в дом и принес сухую таранку. Держа ее за хвост, он тут же стал колотить ею о каблук сапога, чтобы лучше отстала кожа.
– Икрой закусил бы, зачем таранку-то принес?
– заметил ему Валентин.
– Водку без таранки не могу. Это, брат, особая штука. Родное что-то. Как на природе, так обязательно таранка требуется.
– Он очень природу любит, - сказал Валентин, обращаясь к Митеньке.
– А вот Петруша, должно быть, не любит. Петруша, ты любишь природу?
– Мне все равно, - отвечал Петруша, зацепив на вилку огромный кусок омара, который не снимался, пока он, взявши в руку другую вилку, не спихнул его наконец к себе на тарелку. И стал рассматривать его, прежде чем начать есть.
– Я, брат, этих козявок заграничных не особенно люблю, - сказал Владимир, глядя, как Петруша нерешительно, точно что-то подозрительное, расковыривает омара.
– Так только, для порядка держу.
– Нет, хорошо. Омаром нужно белое вино закусывать, - сказал Валентин. Лорд Байрон, например, любил тонкую закуску.
– Какой Байрон?
Валентин посмотрел на Владимира.
– Байрон, хороший приятель моего отца. Мясом торговал.
– Немец, что ли?
– Немец, - сказал Валентин.
– Ну их к черту!
Петруша не доел своего омара, осторожно отодвинул на край тарелки и, потянувшись за Владимировой таранкой, разорвал ее руками вдоль от хвоста и закусил ею.
В это время подкатил еще Авенир. Его встретили шумно и, усадив на ковер, дали рюмку и заставили пить.
– Ты нам о русской душе и о народе что-нибудь расскажешь, - заметил ему Валентин, на что Авенир, опрокинув рюмку и весь сморщившись, только махнул в знак согласия рукой.
Пока пили первые рюмки, разговор шел о том, где лучше пить, какое когда вино нужно упо-треблять и чем закусывать. Потом перешли на жизнь и, расплескивая рюмки, с покрасневшими лицами, вспоминали старину, пили за широту русской души, за великое будущее чего-то. При-чем тут уже заговорил Авенир и, вскочив, требовал выпить за русскую душу, как за неугасимый очаг священного бунта.
– Да против кого бунтовать-то?
– спросил Владимир.
– Против всего! Против всякого застоя и успокоения, не говоря уже о насилии абсолю-тизма.
– Ну, вали, - согласился
– Стой!
– вдруг крикнул Владимир, оглянувшись на маляров, как на что-то забытое им.
– Иван Силантьич, выпить хочешь?
Бородатый маляр как будто нехотя и равнодушно поднялся.
– Отчего же, выпить никогда не вредно.
– Ну, делай упражнения, - сказал ему Владимир, показав рукой на гимнастические приборы, и, повернувшись туда лицом, приготовился смотреть.
Маляр остановился перед трапецией, медленно поддернул штаны и, кряхтя, полез на трапецию.
– Видал?..
– сказал Владимир Валентину и закричал на маляра: - Ноги-то, ноги-то продень через руки, голова! Забыл уже. Так, ну, ну!., тяжел стал. Теперь на кольцах лягушку сделай. Сильней, сильней раскорячивайся, живот подбирай! Вот... А ведь пятьдесят лет... Молодец, Иван Силантьич! Иди, брат, получай. Вот что такое русский человек. Авенир верно говорит. Он мне удовольствие доставил, уважил, теперь я его уважу. Держи стакан крепче, сказал Владимир, наливая маляру плохо слушающимися руками водку в подставленный стакан-чик.
– И закуски на. Хочешь вот эту козявку? Самая, брат, дорогая закуска. Вот приятель его отца только этим и закусывал.
Маляр, сморщившись от выпитого стакана, который он выпил, не отрываясь, запрокинув вверх курчавую бороду, нерешительно посмотрел на коробку с омарами и попросил чего-нибудь попроще.
– Икру кушай, бери что хочешь, - говорил Владимир, сидя на траве с графином водки в руках.
– Я, брат, когда меня уважают, ничего для хорошего человека не жалею. Пей, ешь за мое здоровье... А природа-то, Валентин... сказал Владимир, когда маляр ушел, утирая руками рот на ходу и рассматривая данную ему в руку закуску.
– Да, хорошо...
– сказал Валентин, посмотрев кругом.
Солнце садилось, и длинные тени от деревьев и строений протянулись до самого леса.
Теплый туманный сумрак спускался на землю. Леса, тянувшиеся вдали, потемнели, и над низкими сырыми местами поднимался уже ночной туман. А ближе к лесу виднелся огонек костра и бродили спутанные лошади.
– Ах, хорошо, Валентин!
– сказал Владимир, оглянувшись слабеющими глазами кругом.
Владимир, при виде хорошей местности или красивой природы, всегда впадал в грустное настроение, и если проезжал на лошади и видел хорошее местечко, то всегда останавливал лошадь и грустно говорил: "Вот бы где... тут коверчик расстелить, чтобы туда лицом сидеть. Вот тут, пожалуй, можно и икоркой закусить. Козявок бы есть не стал, а икоркой бы закусил".
Уже маляры ушли с работы, потухший самовар несколько раз уносился и приносился снова кипящим, а приятели все сидели и говорили среди наполовину опорожненных бутылок и повале-нных рюмок. Каждый хотел говорить сам и не слышать других, и поэтому говорили все вместе и так громко, что никто ничего не мог разобрать.
– А что же он, хорошо пил-то?
– спросил вдруг Владимир, дергая Валентина за рукав, чтобы он ответил на вопрос.
– Кто?
– спросил Валентин, не сразу обратив внимание на вопрос.