Русь (Часть 2)
Шрифт:
Митенька смотрел на нее, стоявшую около него босиком и так робко просто признававшую-ся ему, и старался рассмотреть ее полузакрытые платком, блестевшие глаза.
– С тобой хорошо, - сказал он ей тихо.
– Небось с барышней лучше...
– заметила Татьяна. И Митенька уловил в ее тоне ревни-вую нотку.
– Вот уж не лучше, - возразил Митенька, испугавшись, что она поддастся ревнивому чувству и испортит все.
– Совсем не лучше. Она вялая какая-то. А с тобой я себя чувствую так свободно и хорошо, как никогда. С тобой, правда, удивительно
– Что же ты босиком стоишь на холодной земле?
– сказал он и подвинулся на нее, обхватив ее за спину рукой, чтобы заставить ее войти в ворота темного сарая.
Но девушка прижалась к нему, как будто ей и хотелось, и она боялась войти с ним вдвоем в темноту сарая, где она спала.
– Руки-то какие нежные...
– говорила она, перебирая пальцы его руки, как бы стараясь отвлечь его внимание.
Но Митенька, чувствуя, как в нем замирает от волнения сердце, все подвигался с ней в сарай, и наконец они очутились в темноте плетневого сарая, где пахло сеном и пыльным прошлогодним колосом.
– Где ты спишь?
– Вот тут, - отвечала Татьяна, держа его руку и ведя куда-то в темноту. Она остановилась около телеги, снятой с колес, где была ее постель, и некоторое время стояла молча в темноте.
– А я боялся с тобой заговорить, когда ты приходила на работу, - сказал Митенька, став вплотную к ее груди, и, обняв ее, тихонько прижимал к себе.
– А я теперь боюсь...
– проговорила Татьяна, иногда вздрагивая и упираясь ему в грудь руками, когда чувствовала его намерение прижать ее к себе.
– Чего?..
– тихо спросил Митенька.
– Известно, чего...
Она вздохнула, но положила ему голову на грудь, и ее жесткие руки стыдливо впервые обняли его за шею. Митенька подвинул ее еще ближе к телеге. Девушка, подчиняясь ему, сдела-ла еще один шаг назад и уже стояла, чувствуя сзади у своей ноги грядку телеги. Но сейчас же, точно стараясь отвлечь его и свое внимание от того, что было, сказала:
– А завтра опять поедете к ней...
– Ни за что не поеду. Я тебя уверяю. Мне к ней совсем не хочется.
– Как же "не хочется", - сказала девушка и, подчиняясь его настойчивому усилию, села на грядку телеги.
– Правда же, не хочется, уверяю тебя!
– говорил торопливо и взволнованно Митенька - не потому, чтобы он чувствовал, что говорил, а потому, что инстинктивно старался не допустить промежутков молчания, которые на девушку действовали отрезвляюще, и она делала попытки встать.
– Я больше никогда к ней не поеду, если хочешь.
– А сарафан синий купишь?..
– Конечно, куплю, - сказал Митенька, борясь с ее рукой, которой она крепко, точно боясь отпустить, сжала пальцы его правой руки.
– И сарафан куплю и платок... сколько хочешь.
– А небось ее больше любишь...
– Да нет же, я люблю бойких, смелых. Я тебя больше люблю.
И так как Татьяна с сомнением покачала головой, он начал говорить, что любит только
И с ней действительно было лучше, потому что слова о любви не застревали у него в горле, как с Ириной. И он не боялся, что у него выйдет неестественно и недостаточно искренно. Важно было говорить, не останавливаясь, потому что, как только он умолкал, поглощенный борьбой с ее рукой, - которая каждый раз встречала его руку на полдороге и не давала ей ходу, - так девушка начинала беспокойно метаться и говорить, что не надо, что она боится и что их увидят.
– Да кто увидит, когда теперь ночь и все спят!
– говорил торопливым шепотом и с доса-дой отчаяния Митенька.
Ее рука, жесткая и сильная, угнетала его больше всего, так как его руки были слабее. И он начинал с испугом чувствовать, что она своим сопротивлением доведет его до того, что у него пропадет настроение. И это как раз после его слов о том, что он любит бойких.
Митенька не знал, продолжать ли действовать силой или это нехорошо. Может быть, лучше принять спокойный вид и говорить ей ласковые слова. Но там лошадь могут увести или рассве-тать начнет, пока будешь говорить ласковые слова.
Он уже начинал чувствовать расстройство от невозможности сладить с ней. С одной сторо-ны, было, положим, хорошо тем, что здесь не требовалось ни настоящей горячей страсти, как с Ольгой Петровной, ни чистой молодой любви, как с Ириной. И только нужно было силой своего, хотя бы чисто животного желания побороть естественное сопротивление целомудрия и стыдливости, которые боролись с проснувшимся в ней инстинктом. И девушка ждала только проявления покоряющей мужской силы, которая помогла бы ей преодолеть преграду стыдливо-сти. А тут она сама некстати была такая сильная, что тонкие, нерабочие руки Митеньки болели и ныли от борьбы с ее рукой. И даже при ее согласии все могло расстроиться только из-за одного недостатка физической силы у него в руках.
– Ну, я уйду тогда, - сказал обиженным и расстроенным тоном Митенька, которому хотелось почти плакать от бессильной досады.
Но вдруг он почувствовал, что руки ее как бы испуганно схватили его, чтобы он не уходил, и девушка с виноватой лаской прильнула к нему.
– А не обманешь?
– спросила она, как бы с последним сомнением.
– Чем?..
– Не бросишь? Сарафан синий купишь?..
– Что ты, бог с тобой, - воскликнул Митенька с искренним порывом от сознания, что она сейчас уступит и уберет наконец свою руку.
– О, господи батюшка, а грех-то... Только чтобы шерстяной, - сказала Татьяна. И вдруг, как бы поборов в себе последнюю нерешительность, она с силой схватила шею Митеньки обеими руками и, больно прищемив ему ухо, навзничь вместе с ним откинулась на постель в телегу, закрыв лицо рукавом.
До рассвета было еще далеко. На дворе была такая же теплая июньская ночь, и свежий вете-рок иногда заходил в ворота сарая, и тогда сильнее пахло ржаным колосом и сеном, постланным в телегу...
XXIX