Русь (Часть 2)
Шрифт:
Ирина села на скамеечку и оглянулась на Митеньку, как бы указывая ему место рядом с собой.
– Мы здесь сидели ровно неделю назад, - сказала она, улыбнувшись и подняв на Митень-ку глаза. Она хотела, очевидно, сказать это как бы мимоходом, не придавая этому никакого значения, но улыбка и взгляд ее, когда она встретилась глазами с Митенькой, были виноватые, робкие, признающиеся...
Митенька улыбнулся, потому что ему показалось неудобно оставить ее слова без ответа, и сказал:
– Только тогда было днем, а теперь вечер.
– А что лучше - день или вечер?
– Ну, как можно спрашивать...
–
– спросила Ирина, всеми легкими вдыхая в себя влажный воздух с луга и не глядя на Митеньку.
– Я каждый вечер принюхиваюсь к этому запаху.
– Это болиголовом пахнет с болота. Я тоже очень люблю этот запах.
Митенька сидел около девушки и чувствовал, что между ними легло что-то новое, что не дает уже возможности просто, как прежде, по-товарищески прикасаться к ее плечу. Теперь каждое прикосновение - явное - должно было повести к тому решительному, что соединило бы их навсегда, а тайное или нечаянное заставило бы от волнения забиться сердце, как оно забилось у Митеньки, когда Ирина сейчас спросила у него, чем так хорошо пахнет, и при этом не взглянула на него, точно боясь, что взгляд ее скажет и спросит о другом...
Он близко от себя видел ее прическу и локон, качавшийся у раскрасневшейся щеки, и нево-льно думал, какое было бы счастье чувствовать любовь к ней, как к единственной, данной ему судьбой, в бурном душевном порыве взять ее и забыть с ней весь мир.
Но, во-первых, бурного порыва не было, а во-вторых, ему пришла мысль, что Валентин уже нашел покупателей и завтра явится за ним. Придется иметь длинный разговор, и будет неловко перед ним: взбудоражил людей с этой продажей, а теперь отказывается.
– А это какие птицы?
– спросила Ирина.
– Вот, над мельницей летят.
– И она показала направо, нечаянно коснувшись при этом руки Митеньки.
– Это цапли. Нелепая какая-то птица, - сказал Митенька и в то же время подумал: что, если дотронуться, как будто нечаянно, до ее руки? То, что она не извинилась, коснувшись его руки, говорило, что это можно. Она наверное ждет от него слов любви. И как-то неудобно, что он не сказал еще ничего. Тогда он решил, что скажет, но только не здесь и не теперь, а тогда, когда они пойдут к дому.
Вдруг Ирина встала со скамеечки, несколько времени стояла молча, не оглядываясь и устремив взгляд вдаль. Потом повернулась к Митеньке и сказала:
– Пойдемте на верхний балкон, оттуда далеко видно.
– Пойдемте.
Митеньку втайне обрадовало то, что они идут туда, где, кроме них, будет еще кто-нибудь.
Обратно они шли уже с меньшим оживлением.
Взобравшись по узкой витой лестнице наверх и выйдя на балкон, они долго сидели, говори-ли о пустяках и смотрели с высоты балкона на расстилавшуюся за рекой вечернюю даль лугов с поднимавшимся туманом. Церковный крест за деревьями еще горел золотом заката, но на реке внизу уже лежала вечерняя тень. С деревни слышалось хлопанье кнута: очевидно, гнали коров с поля. Над рекой, над лугами и над самой усадьбой спускалась вечерняя тишина, и только откуда-то издали слышались заунывные, однообразные звуки тростниковой жалейки.
– Сколько простора кругом... А тишина какая...
– говорила Ирина, сидя на плетеном ди-ванчике рядом с Митенькой и опершись подбородком на руки, положенные на край деревянной балюстрады с точеными
– Да, удивительная, - сказал Митенька и тоже положил локти на балюстраду.
Они сидели молча. Локоть Митеньки коснулся локтя Ирины. Он хотел было отодвинуться, но в этом было что-то такое волнующее, что он оставил локоть у руки Ирины, чего они оба как будто не замечали, поглощенные созерцанием красоты тихого деревенского вечера. Митенька чувствовал, как девушка при этом затихла вся. Иногда она, точно не замечая прикасавшейся к ней руки, показывала ему какое-нибудь причудливое облако над закатом, и от этого движения ее локоть яснее и определеннее уже с ее стороны прикасался к его руке. И Митенька при этом, как будто не преднамеренно, подавался еще вперед, навстречу этому движению.
Он испытывал волнение и наслаждение, которое было хорошо тем, что оно, - как тайное, как бы скрываемое ими обоими, - не требовало от него ничего решительного и определенного. Конечно, перед ним была не Ольга Петровна, на которую может неожиданно налететь бурный порыв страсти, а ему вдруг окажется нечем ответить. Но, с другой стороны, страсть зрелой женщины могла потребовать только момента, а перед ним теперь была юная любовь, которая ждала от него не чувственности и мужской предприимчивости, а такой же юношеской, свежей, целомудренной любви, что, пожалуй, еще хуже.
Митеньке вдруг стало страшно при мысли, что он сидит, ничего не говорит, и Ирина может подумать, что у него нет к ней любви, и будет его презирать за это. Как бы боясь возникновения у нее этой мысли, он сильнее, чем прежде, но так же осторожно прижал свое плечо к ее плечу. Но, когда девушка оглянулась на него, он отодвинул плечо и сделал вид, что смотрит вдаль и не замечает ее взгляда.
Ирина вдруг встала и долго смотрела в глаза молодому человеку. Митенька сначала испу-гался, так как у него мелькнула мысль, что она заметила его намеренные прикосновения и оскорбилась. Но у нее был глубокий, напряженный взгляд, и никакого оскорбления не было в нем. В нем только был какой-то вопрос.
– Что вы так смотрите на меня?
– спросил Митенька, виновато улыбнувшись, и машина-льно пригладил на макушке непослушный пучок волос.
Ирина молчала и смотрела на него.
– ...Ничего...
– сказала она наконец.
– Довольно здесь сидеть, идемте вниз.
У нее было напряженное, беспокойное состояние, и она, точно подчиняясь ему, меняла место.
Когда они проходили внизу мимо угловой комнаты, Ирина зашла в нее.
– Вот моя любимая комната, - сказала она, входя, и села на широкий низкий диван.
Митенька сел рядом с ней. Он видел перед собой ее стройную фигуру в тонком батистовом платье, белую, легкую. Щека, обращенная к нему, лихорадочно горела, и от этого еще чернее казался спускающийся вдоль нее локон.
Они говорили все меньше и меньше и подолгу смотрели в раскрытое окно, в котором еще виднелись на голубом вечернем небе красновато-лиловые отблески заката.
"Сколько могло бы быть счастья", - подумал Митенька Воейков и опять чуть заметно при-коснулся своим плечом к плечу молодой девушки. Она опять не отстранилась и даже, как ему показалось, чуть подалась к нему, навстречу его движению. Но он не знал, что делать дальше. И, вздрогнув как бы от страсти и боясь в себе ее пробуждения, он встал и отошел к окну.