Русь (Часть 1)
Шрифт:
– Не убран потому, что ямы надо было зарыть, - отвечал недовольно Митрофан, - сами приказывали.
– Да ведь ямы все-таки оказались не зарыты?!
– крикнул Митенька.
Митрофан сначала ничего не ответил, потом сказал:
– Кабы одно дело-то было, так бы и знал, что к этому делу приставлен, а то везде - Митрофан: и по деревьям лазить - Митрофан, ровно я обезьян какой, и землю копать - опять я, - говорил Митрофан, взмахивая руками на каждом слове и кланяясь то в одну, то в другую сторону.
– И то я от работы не отказываюсь, что мне сказано сделать, я всегда с моим
Митрофан попал на свою обычную линию самовосхваления, потом незаметно перешел к восхвалению барина, что у него всегда следовало неразрывно одно за другим.
Дмитрий Ильич, ожидавший, что Митрофан обидится, и вопреки всякой логике получив-ший от него наименование отца родного, почувствовал, что продолжать распекать Митрофана неловко и не хватает духа.
– Ну, хорошо, хорошо, я тебя не браню, только ты, пожалуйста, засыпь ямы, а то, правда, кто-нибудь шею сломает.
– Об ямах толковать нечего. Раз уж сказано - свято! Вот как у нас! сказал Митрофан, сделав отчетливый жест рукой.
– Однако вот не засыпал до сих пор.
– Да что старое вспоминать, - сказал Митрофан, - мало ли что было. А после ям что делать?
– Да ты их-то засыпь сначала, - сказал повернувшийся было уходить барин.
– Господи!
– воскликнул с горечью Митрофан.
– Да что вы об них толкуете, раз сказано - сделано. А еще что?
– Ну, дверь поправь, а из построек пусть хоть поправят то, что развалили, да почистят двор. А больше ничего не надо. И сад, скажи, не надо подрезать, за ними за каждым шагом нужно смотреть, а то оболванят до самой макушки.
– Это верно!
– горячо согласился Митрофан.
– Это такой народ - не дай бог.
– То-то и дело-то! Думал сделать вон сколько - и то и другое, чтобы сразу все пустить в ход, а их ни на минуту оставить нельзя без себя, и выходит, что из-за этого сада все остальное бросать приходиться, - сказал барин.
– Это ну его к шуту, когда так, - сказал Митрофан.
– Сад дело пустяковое, вроде как забава, его всегда можно подчистить или что... Это и я на гулянках его обделать могу, а тут бы хоть необходимое-то устроить, чтоб было, как полагается.
XLVI1
От Валентина привезли записку, в которой он, во-первых, извещал, что послезавтра второе заседание Общества, на котором нужно быть, а во-вторых, после собрания он устраивает у себя, то есть у Черкасских, прощальную пирушку перед отъездом на Урал, на берега священного Тургояка. Записка писалась у Тутолминых; очевидно, Валентин был сейчас у них.
Митенька прочитал и задумался. Вот хоть тот же Валентин живет свободной и вольной жизнью, куда-то едет, как вольная птица, а он, Митенька, все время точно на цепи. Какое-то вечное послушание, заключающееся в том, что он, не зная покоя, всю жизнь должен был все отвергать, разрушать, от всего отрекаться, даже от собственной личности, от собственного счастья...
"А потом, в конце концов, все это свелось к нулю,
Ему вдруг пришла мысль, которая взволновала его своей неожиданностью:
"Я точно обнищавший миллионер, у которого в момент краха неожиданно нашелся запас-ный миллион", - сказал себе Митенька.
И вот, когда уже ясно было крушение новой жизни (и слава богу, что произошло это крушение), у него родилось нечто новое.
"Теперь мне ничего не нужно - ни жалобы, ни самого имения. Его продать сейчас же, чтобы развязаться с этим противоречием между сознанием и действительностью и почувство-вать себя свободным от всякой вины". И хотя ему на мгновение пришла мысль, что при продаже вина его с земли перейдет в деньги, но он не стал на этом останавливаться.
Он почувствовал приток новой энергии и того радостного беспокойства и невозможности усидеть на месте, которым всегда сопровождалось у Митеньки всякое осенение большой новой мыслью. Встал и в возбуждении вышел на двор, сам еще не зная, зачем его туда вынесла какая-то неведомая сила.
Митрофан, возившийся на дворе около кухни, увидев барина, вдруг спохватившись, вски-нулся, сказавши:
– Ах, ты, мать честная!..
– схватил было лопатку и направился к крыльцу.
– Что ты?
– спросил Митенька.
– Да вот, ямы эти...
– отвечал Митрофан тоном недовольства не по отношению к барину, а к ямам.
– Брось. Надоели, - сказал барин.
– Я, кажется, продаю все, потому что я теперь... ну, это потом...
– сказал он неопределенно, очевидно, не желая ничего пока открывать Митрофану.
– Заложи-ка мне сейчас лошадь.
– Это можно, - сказал с удовольствием Митрофан.
Митенька сел в поданный шарабан, так как коляска оказалась сломанной, и велел отвезти коляску к кузнецу, ввиду того, что она скоро кое для чего понадобится.
– Да убери хоть немного на дворе, - сказал он Митрофану.
Когда хозяин уехал, Митрофан посмотрел ему вслед, стоя посредине дороги, потом взял лопатку, потрогал ее острие своим корявым пальцем и, посмотрев на ямы, сказал:
– Ну, это разговор другой. Раз продавать, так мы на людей не работники. Кто купит, тот и уберет. И пошел сидеть в кухню.
XLVIII
Дмитрий Ильич спешил застать Валентина у Тутолминых, так как от него зависела судьба того нового, что пришло ему в голову, как счастливая надежда, как вдохновенная идея, вдохнув-шая в него жизнь в самый тяжелый момент.
А то обстоятельство, что он должен сейчас встретиться с красивой молодой женщиной, от которой у него осталось яркое, почти жгучее впечатление, еще более увеличивало этот подъем. И он стал вспоминать все подробности той встречи с ней и всего того, что было на балу, когда они сидели с ней в дальней комнате. Но тут же вспомнил об Ирине, о своей последней с ней встрече, и подумал о том, что это, пожалуй, нехорошо, что он думает о другой.