Руль истории
Шрифт:
Специфическая история России воспитала национальный характер, в котором одной из основных, опорных ценностей является спасение той или иной окраины от очередного вторжения. Русскому по культуре человеку, похоже, просто не для чего быть верным, смелым, честным, инициативным, бескорыстным, самоотверженным, трудолюбивым — кроме как чтобы оказаться в состоянии, когда это окажется необходимо, сокрушить очередного захватчика. Без надежды быть в силах совершить этот подвиг, без этой несущей конструкции наша традиционная система ценностей просто рассыпается, как карточный домик. Оказывается дезавуированной, лишенной смысла (не зря сейчас тут и там все стонут от утраты смыслов).
Потому я и ношусь с как бы наивной и прекраснодушной идеей державы-спасателя.
В этой идее отсутствует или хотя бы сведена до минимума военная составляющая. Но при этом идея эта более или менее изоморфна старому идеалу, укоренявшемуся веками и пропитавшему культуру. Реформаторы раз за разом пытаются соблазнить нас мотивациями, которые на нас не действуют. Чтобы подвигнуть нас к общеполезной активности, они все норовят накинуть веревочки стимулов, за которые нас надо дергать, на тот ли, иной ли выросший на иных культурах рычажок — а на нас они не накидываются, соскальзывают наземь, потому что у нас там нет рычажка, там гладкий, отполированный многовековым трением бок, а рычажок наш в другом месте. Надо сначала найти его, покопаться в собственной культуре, понять себя. А потом уж теребить: работай! шевелись! имей совесть!
Попробуем теперь представить себе общество, где настолько престижны стали взаимопомощь и принесение добра ближним своим, что эта сфера сделалась одним из основных полей самоутвердительного соревнования.
Общество, где хлебом людей не корми — дай выручить кого-нибудь хоть жетоном на метро, хоть ласковым словом в толкучке, хоть представлением на Государственную премию. Потому что самому приятно, и потому что друзья за это уважают.
Попробуем представить себе общество, где в круговерти взаимного пестования и честной, ненавязчивой защиты друг друга благодаря высочайшему развитию информационных технологий невозможными оказываются фальшь, лицемерие, насилие, формализация, столь свойственные всем коллективам, которые в прошлом по чисто религиозным соображениям брались за аналогичные задачи — например, в средневековых монашеских орденах.
Во всепроникающей сети под самыми подлинными именами всяк может секунда в секунду послать на весь мир сигнал: притворство! «Сегодня в Вилючинске, близ детского сада „Журавушка“ толстый лысый мужик в шляпе (фото с мобильника прилагается) угостил ребенка под видом конфеты пустым фантиком. Суке — бойкот! Застукал Павел Дарузес, сфоткала Аня Загоруйко, адреса такие-то». Опознать мужика по фото и криво сидящей на лысине шляпе не составляет труда. И вот уже после тщательного разбирательства некогда почтенному сотруднику в мэрии говорят: знаете, Пал Евгеньич, отныне с вами работать никто не будет и руки вам никто не подаст; а моряки с базы подлодок, люди чести, поклялись вам, извините, последние волосы повыдергать…
И бежит Пал Евгеньич в Омск, сменивши шляпу на сомбреро шире лысины, чтобы стать понезаметней; но и там блоггеры, давно забывшие бессмысленные обмены руганью — ведь появилось настоящее дело! — уже знают его в лицо и на второй же день на улицах начинают пальцами показывать: а, вот идет старый придурок, который на Камчатке ребенка обидел!
Всякий обман, всякое использование в своих собственных целях ближнего своего под предлогом причинения ему того или иного не нужного добра — в объективе. Всякое принесение блага ближнему силком, всякое напыщенное благодетельствование лишь по форме, лишь на словах, когда ближний и вовсе ему не рад — под прицелом. Всякая казенная филантропия, совершающаяся лишь в добросовестно оформленной отчетности — тут же всплывает наружу, тут же становится достоянием всех и позорит неумелого честолюбца навеки.
Попробуем, а?
А если не получится, вспомним слова того, кто уже много лет назад пролетел над гнездом кукушки: я хоть попытался.
Долгая дорога бескайфовая
Мозг:
Я не льщу себя надеждой, что уважаемые читатели сколько-либо постоянно читают мою прозу или публицистику. Поэтому им придется поверить мне на слово: формулировки наподобие «Культура есть совокупность действенных методик переплавки животных желаний в человеческие» или «Человек, переставший быть человеком, становится гораздо хуже любого животного» стали проблескивать у меня в различных текстах еще во второй половине 90-х годов.
Трудно передать, какую радость испытываешь, вдруг обнаружив, что твоим интуитивным догадкам или чисто художественным откровениям серьезная наука уже подбирает или даже давно подобрала доказательства.
Не так давно я открыл для себя книги Конрада Лоренца — сначала «Агрессию», потом остальные. Не буду подробно останавливаться на личности автора и на его трудах — крупнейший этолог, лауреат Нобелевской премии, великий добряк и блестящий стилист. И так далее.
А вкратце вот что я уже лет пятнадцать все сильнее сам подозревал и что у Лоренца на данный момент вычитал.
И впрямь практически все первичные, самые главные запреты и требования основанных на табу этических систем, да и этических религий направлены не против животного в человеке, а за него. Они защищают выработанные еще в дочеловеческую эпоху и ставшие инстинктивными ритуалы подавления и переориентации внутривидовой агрессии.
Дело в том, что с возникновением разума впервые в истории развития живой материи эти ритуалы начали не изменяться или вытесняться в процессе естественного отбора иными, более отвечающими потребностям выживания вида. Они начали размываться и дезавуироваться в процессе осознания человеком своей индивидуальности и предельной, безоговорочной ценности каждого сам для себя. Защите посредством табуирования альтернатив подвергались прежде всего выработанные еще на стадии филогенеза и в той или иной степени унаследованные человеком протоморальные модели поведения. Животные не столь эгоистичны, как даже самый ранний человек; вернее, эгоизм их не подкреплен интеллектом, рациональностью, холодным расчетом, способным подавить первичные побуждения инстинкта. Недаром Талейран паясничал: «Бойтесь первых движений души — они наиболее благородны».
Только человеческий разум мог изобрести формулу «Если нельзя, но очень хочется, то можно». У инстинкта если нельзя, то нельзя. Разум с самого начала пытался обдурить инстинкт, обсмеять его, на худой конец. Львиная доля нашего юмора, сарказма, иронии — это опошление изначально инстинктивных, необъяснимо коллективистских бескорыстных порывов. «Понятие народа придумано для того, чтобы дурить отдельного человека» — сказал недавно великий наш Жванецкий; и огромный зал хохотал до слез. «Низзя! А почему, собственно?» — этот вопрос разум задает там, где инстинкт срабатывает, не рассуждая. И в самых главных проблемах, от которых зависит выживание вида, прав, чаще всего, инстинкт, потому что он не пытается предвидеть будущие последствия, но просто миллионы тварей, у которых он не срабатывал именно таким образом, уже перебили друг друга и не дали потомства, а у кого срабатывал — выжили и дали. А вот наш изворотливый, но недальновидный, хитрованский ум, заштатный адвокатишко эмоций и предпочтений, всегда готов, если человеку очень приспичило, шулерски раскидывать целые колоды крапленых оправданий и убедительнейшим образом доказывать: плохо не будет, будет наоборот замечательно. И с треском ошибается.
И тем не менее человек раз за разом предпочитает идти на поводу у любой подтасовки, совершенной разумом, потому что это каждому отдельному индивиду в краткосрочной перспективе выгоднее, а что будет со всеми, да еще в более или менее отдаленном будущем, прагматичному индивидуалистическому рассудку наплевать, это за гранью рассмотрения. Словеса об общем благе — это хныканье неудачников. Все на самом деле просто. Человек — мера всех вещей. Человек звучит гордо. Победителей не судят. Никто никому ничего не должен. Либерте.