Рука в перчатке
Шрифт:
Аллейну повезло. Крестильная книга была не заперта в ризнице, а прикована цепью, к резному столу, стоявшему возле купели. Перед алтарем какая-то женщина в переднике и перчатках натирала медь. На ней была широкая шляпа без полей, для удобства задранная на затылок и придававшая ей немного залихватский вид.
— Простите, — сказал он, подойдя к женщине, — можно мне взглянуть на записи крещений? Я изучаю старые архивы. Буду очень осторожен, обещаю.
— О, разумеется! — живо воскликнула она. — Пожалуйста. Муж сейчас в Рибблторп-Парве на встрече матерей, а то бы он мог многое вам рассказать. Если хотите, я…
— Нет-нет, спасибо, в этом
— Мы здесь совсем недавно, всего три месяца, и плохо знаем старину. — Жена приходского священника — Аллейн решил, что это именно она, — в последний раз прошлась тряпкой по медной дощечке, полюбовалась на свою работу, перешла в алтарь и взялась за ризницу.
— Я — миссис Николс. Мужа назначили сюда вместо отца Форсдайка. Боюсь, его записи покажутся вам сумбурными. — Она оглянулась на Аллейна через плечо. — Отец Форсдайк был человеком святым, но весьма рассеянным. Он умер, когда ему было уже за девяносто, да покоится его душа в мире.
Женщина прошла дальше и исчезла из виду. Чем-то она напомнила Аллейну Конни Картелл.
Книга была обернута в пергамент и имела на обложке королевский герб. Страницы делились на колонки с заголовками: «Когда крещен», «Имя младенца при крещении», «Имена родителей», «Местожительство», «Общественное положение», «Занятие или профессия» и «Кем крещен». Первая запись была сделана в июле 1874 года.
Сколько лет было мистеру Пайку Пириоду? Пятьдесят восемь? Больше шестидесяти? Трудно сказать. Аллейн начал просматривать записи начиная с 1895 года. В это время мистер Форсдайк был уже на службе и, несмотря на относительную молодость, успел далеко зайти в своей рассеянности. Журнал пестрил ошибками и поправками. Самого себя он записывал то как «практикующего священника», то как «младенца» или «крестную мать», а один раз даже как «местожительство». Иногда эти промахи были исправлены им самим, иногда — кем-то другим, а подчас не исправлены вовсе. Воспреемники крещеного попадали у него в «общественное положение» и «занятия или профессия», а то и смешивались с родителями. Но существовал один раздел, в котором не было никаких ошибок: каждый раз, когда речь шла о ком-то из Пайков, в строке «общественное положение» аккуратно проставлялось «джентльмен».
В конце одной из густо исчерканных страниц за 1897 год Аллейн нашел то, что искал. Седьмого мая (исправлено на пятое) в присутствии целой толпы воспреемников и свидетелей была крещена Фрэнсис Энн Патрисия, дочь Альфреда Молино Пайерса Пириода и леди Фрэнсис Марии Джулии Пириод, урожденной Пайк. Под именем Фрэнсис Энн Патрисии другим почерком было вписано: «Персиваль Пайк». Рядом стояли скобки с едва втиснувшимся в них словом «близнецы».
Выходило, что после появления на свет мистер Персиваль Пайк стал жертвой рассеянности приходского священника и на какое-то время исчез за спиной своей сестры-близняшки, которая, как следовало из надгробного камня на кладбище, скончалась во младенчестве.
Аллейн долгое время изучал эту дополнительную запись с помощью мощной лупы. Будь его воля, он бы с удовольствием вырвал страницу и направил ее на экспертизу в лабораторию. Ему удалось разобрать, что запись была сделана с помощью стального пера: как раз такое же ржавело рядом на столе возле старомодной чернильницы. Автор писал очень старательно, печатными буквами, без каких-либо отличительных деталей.
Молясь о том, чтобы миссис Николс подольше
Жена священника вернулась без передника и в аккуратно надетой шляпе.
— Ну что, удачно?
— Думаю, да. Спасибо. Эти старые книги всегда так увлекательны. Некоторые фамилии тянутся через целые столетия, как живое воплощение традиций и истории. Я нашел тут несколько поколений Пайков.
— Да, это было очень старое семейство. Достойнейшие люди.
— Значит, их род пресекся?
— О да. Уже давно. Их имение сгорело, кажется, еще при королеве Виктории, и они куда-то переехали. А потом все умерли. Впрочем, в Литтл-Кодлинге есть мистер Пириод, который вроде бы имеет к ним какое-то отношение, но я слышала, что он последний. Очень грустно.
— Вы правы. — Аллейн еще раз поблагодарил хозяйку и извинился за беспокойство.
— Да какое там беспокойство, — отмахнулась она. — Кстати, вы уже не первый, кто интересуется нашей книгой. Несколько недель назад тут был еще один, кажется, адвокат. Говорил, что это связано с его работой.
— Вот как? Послушайте, а может, это был мой кузен? — на ходу сымпровизировал Аллейн. Он вспомнил мертвое лицо, залепленное грязью. — Такой худой, высокий, с лысиной и большим носом? Уже в возрасте, немного педантичный?
— Кажется, так. Ну да, точь-в-точь как вы описали. Забавно!
— Черт, все-таки он меня обставил, — печально покачал головой Аллейн. — Мы поспорили, кто первым соберет семейный архив.
Он бросил несколько монет в ящик для пожертвований и вышел на улицу.
В этот момент с дороги донесся приглушенный шум приближавшейся машины. Поравнявшись с церковью, грохочущий драндулет притормозил. Сидевший за рулем водитель с интересом посмотрел на Аллейна и полицейскую машину. Потом он поддал газу и исчез за поворотом. Это был «катафалк», в котором ехал Джордж Коппер.
— Больше всего, миссис Митчел, — сказал инспектор Фокс, — мне понравилась холодная баранина с картофельным салатом и огуречным соусом. Должен признать, ваш огуречный соус — это нечто особенное. Большое вам спасибо. Восхитительно!
— О, не за что! — замахала руками миссис Митчел. — У меня племянник тоже полицейский. Так вот, он уверяет, что самое скверное — это нерегулярное питание. Даже хуже, чем дежурства, а уж их он навидался, можете мне поверить! Эти ужасные мозоли! Племянник говорит: ноги так и горят.
Альфред прочистил горло.
— Так называемые профессиональные болезни, — сформулировал он. — Нам всем это грозит, миссис Эм.
— Что верно, то верно. Посмотрите на мои варикозные вены. Нет-нет, я не в буквальном смысле, — улыбнулась миссис Митчел, и Фокс рассмеялся.
— Очень жаль, — заметил он чуть погодя, — но я не могу сидеть и сплетничать тут целый день. Суперинтендант намылит мне шею.
— Странное дело, — вздохнула кухарка, — вот сидим мы здесь, все милые и приятные люди, а над нами постоянно висит этот ужас. Просто не верится.