Рубины хозяина Ко
Шрифт:
Алликас присмотрелся и невольно вздрогнул. Все тело крылатого создания покрывали раны и рубцы; из них сочилась густая темная жидкость. В руке оно сжимало крошечный топорик, сверкающий и острый.
— Меч! — повторил требовательно Саят.
Существо покачало головой.
— Проклятье! Ты же держал его в руках! Шаман вскочил, переполненный яростью. Алликас с некоторым испугом глядел на него. Недолго простоял Саят, сел, взял трубку, медленно затянулся и выпустил плотный клуб дыма.
Хан прищурился. Дым все отчетливее принимал очертания лежащего на спине создания и плавно опускался
— Урусы всерьез разозлили меня, Великий и Светлый. Клянусь, я натравлю на них демонов, обрушу такие силы, что содрогнется мир, не будь я Саят Могучий!
Глаза его горели бешенством. Кривым булатным кинжалом шаман полоснул себя по пальцу; темная капля крови, не долетев до пола, вспыхнула, превращаясь в НЕЧТО.
Заколебалось неясное марево и Алликас увидел лес — густой, дикий, непролазный. Могучие деревья-великаны угрюмо шевелили узловатыми сучьями, скрипя и раскачиваясь. Серая птица с большим уродливым клювом сидела не поперек ветки, как все птицы, а вдоль, и пристально глядела на Саята. Было в птице что-то жабье.
Хан оцепенел от всего этого. Захотелось стать маленьким и незаметным.
А буря крепчала.
Как долго Вишена валялся в беспамятстве — трудно сказать. Когда он очнулся, голова гудела, ровно колокол. Руки-ноги ломило, саднили царапины, тупо болели синяки и ушибы. За последние два дня ему здорово досталось; хотелось упасть на что-нибудь мягкое и долго не вставать. Но прежде — напиться воды из ключа, студеной, хрустально-чистой, вдоволь, досхочу.
Стиснув зубы Вишена поднялся. Все тело заныло, но Пожарский старался не обращать на это внимания. Огляделся. Что за чудеса?
Раньше трава казалась ему лесом. Теперь же — кустарником, высоким редким кустарником. Сам Вишена стал больше, но ненамного. Совсем недавно жаба выглядела рядом с ним гигантом. Сейчас, пожалуй, Вишена смог бы ее оседлать.
К чему бы это? И где все спутники — лойдяне, венеды, чикмы? Пожарский помнил неудачное нападение на гадюку. Ошеломляющий удар в грудь, долгий полет затылком вперед. Вспышка, и вслед за ней — сплошная бездонная чернота. Но подрос-то отчего? Тарус говорил, что нужно убить жабу да гадюку, тогда и станут они вновь нормальными людьми, а не коротышами. Что же, выходит не убили ее? Или не так это сделали, как следовало? Чародей сказывал, непременно рубиновым мечем надобно… Стоп! Меч! Где мой меч?
Клинок валялся позади него на земле. На гладко отполированном металле плясали солнечные блики, прорываясь сквозь густую листву. Вишена облегченно вздохнул и потянулся к своему оружию.
Резкий удар по шее швырнул его наземь. Вишена упал, перекатился и проворно вскочил на ноги.
Противник был одного роста с ним. Только черный весь: и кожа, и мешковатый плащ, отороченный снизу неровной бахромой. Человека он лишь напоминал. Голова, руки, ноги. Глаза огромные, красные, навыкате, точно у стрекозы. Носа нет вовсе. Уши круглые,
— Ах, ты, погань!
Молодецкий удар обрушился на чужака, ничего худого не подозревавшего, опрокинув его на бок.
Вишена сомкнул пальцы на шершавой рукояти меча и сразу почувствовал себя много лучше. Изумруды заметно тлели, предупреждая об опасности.
ЭТОТ оправился быстро. Вскочил, обнажил странные свои зубы и… зашипел. Не так, как змеи. И не так, как рассерженные кошки. Иначе. Будто, сказал что-то.
Вишена неотрывно глядел ему в вытаращенные глаза. А тот вдруг выхватил откуда-то из-под плаща ладную секиру, замахнулся…
Пожарского спасла реакция. Остро отточенное лезвие с воем рассекло воздух в пальце от уха и чудом не задело плечо. Меч тут же взвился и пал на чужака, но тот успел заслониться древком секиры.
Они застыли друг против друга, напряженные, внимательные, выжидающие. Всего на миг.
Крик и громкое шипение раздались одновременно. Вздулись тугие бугры мышц, гулко зазвенело железо. Воздух разваливался на причудливые ломти от стремительных ударов. Бойцы сталкивались нос к носу, зрачок в зрачок, и отскакивали в стороны.
Чужак владел секирой отменно. Вишену спасало лишь то, что он часто сходился со Славутой-дреговичем, докой по этой части, зная все уловки да хитрости назубок. А противник, видать, не первый раз сражался против меча и галок тоже не ловил.
Увернувшись от секущего бокового удара Пожарский резко рубанул мечом сверху. Чужак отскочил, взяв секиру двумя руками. Еще раз, с вывертом, справа налево! Меч ткнулся в подставленное древко, чужак вытянул руки. Ага, открылся. На, получай, прямо в твои поганые зубы!
Вложив всю силу Вишена ударил ногой. Противник опрокинулся, но секиры не выпустил. Перехватив меч в обе руки Вишена навис над ним, но рубанул лишь землю. Откатиться успел, гад!
Покуда Вишена оборачивался, чужак вскочил, впившись в него взглядом, и замер, сжимая свою секиру.
Лишь теперь Вишена заметил крупный изумруд, вправленный в сверкающий металл вражьего оружия.
А чужак, прижав уши, вдруг прыгнул, черный его плащ развернулся, наполнился воздухом и оторвал своего хозяина от земли. Тонкие кожистые крылья расправились, чужак взмахнул ими, ловко кувыркнулся в полете… Не готовый к такому повороту событий Вишена получил с размаху ногами по затылку, не успев защититься или отпрыгнуть.
Свет померк, земля рванулась навстречу, Вишена, нелепо дернув руками, рухнул, а его изумрудный меч взвился ввысь, слабо вращаясь. Чужак ловко развернулся в полете, скользнул легко, будто стриж, и поймал его свободной рукой.
Пожарский нашел в себе силы приподняться и взглянуть наверх.
Крылатая фигура на миг застыла, четко выделившись на фоне неба, воздев руки, одну с секирой, другую с добытым мечом, и торжествующе зашипела. А в небесной синеве вдруг ясно прорисовалось смеющееся раскосое лицо со зрачками во весь глаз. Вот кому чужак показывал меч!