Рубины хозяина Ко
Шрифт:
Тишина показалась всем бездонной и всепоглощающей. Когда Соломея открыла глаза перед ней стоял обычный лес — березы вместо диковинных зеленых стеблей и причудливых, похожих на мохнатые ковры листьев. Трава стала просто травой, ничем более. Солнце отражалось от поверхности маленькой круглой лужи, которая еще совсем недавно казалась им озером. В траве валялась обезглавленная гадюка и с трудом верилось, что это с ней все они только что сражались.
Тарус огляделся. Вид нормального леса успокоил его. Теперь стало ясно, что третью напасть удалось одолеть. Он вплотную подошел к Соломее
— Откуда она у тебя?
Соломея пожала плечами:
— От матери. У Купавы есть похожая, только в виде ящерицы.
— Покажи! — обратился Тарус ко второй сестре и Купава сняла с шеи ящерку на цепочке. С минуту чародей, щурясь, разглядывал вещи-близнецы. Цепочки выглядели совершенно одинаковыми; глазки-бериллы — тоже.
Вернув свистульки девушкам Тарус, словно разом позабыв о них, обернулся к еще не вполне пришедшему в себя Яру:
— Ну, хлопче, что я должен сказать? — поинтересовался он устало улыбаясь. Мальчишка нашел в себе силы улыбнуться в ответ.
— Ты должен сказать: «Три», чародей…
— Нет еще! — вмешался вдруг Боромир. Все глянули на него, не понимая.
И только когда сапог Непоседы впечатал в чернозем змеенышей и уцелевшие яйца, стало ясно, что теперь уж точно — три!
— А где Вишена? — спросил дрегович и завертел головой.
Пожарского нигде не было. И еще — Яроша.
10. Буря с востока
Разгулявшийся ветер гонял по степи косматые пылевые смерчи. Сайгаки, сбиваясь в плотные стада, залегали на такырах, пряча ноздри в гущу тел. Живность помельче хоронилась в глубоких норах, не смея противостоять мускулам слепой стихии.
Печенеги на полколеса врыли кибитки в неподатливую землю и пережидали бурю. Коней ввели прямо в стойбище, в кольцо жалобно скрипящих на ветру повозок.
Алликас-хан второй день не выходил из шатра, предаваясь размышлениям. Немые стражи-телохранители застыли на корточках у входа. Снаружи доносилось только завывание бури и слабый скрип. Алликас усмехнулся: он вспомнил, как несколько лет назад в такую же бурю одна из кибиток не выдержала бешеного натиска и развалилась; порыв ветра подхватил и понес вытертый старый ковер. Кто-то крикнул: «Ковер-самолет!» Что тут началось! За злосчастным ковром гнались до самой темноты и все-таки настигли. Сколько заклинаний над ним потом произнесли, сколько ягнят зарезали, принося богатые жертвы. Дырявая тряпка не желала летать, буря вдохнула в нее силу лишь на короткий миг. А как горели глаза у печенегов: ковер-самолет, сокровище…
Хан вздохнул. Тюкуручу с ним, с ковром, до волшебного Сундука добраться бы… Что Саят-Могучий, чем порадует? Дни идут, лето уж скоро, а шаман слова красивые произносит да трубку свою пеструю покуривает. И все…
Резко вскочив на ноги Алликас направился к выходу. Сабир и Фаткулла пропустили повелителя и выскользнули в бурю вслед за ним. В глаза, в ноздри, всюду сразу же набилась противная мелкая пыль, ветер выл, набрасываясь на людей, все
Внутри было сумрачно, уютно и тихо. Шевелились ковры и шкуры, сопел в стороне спящий Нурали. Шаман сидел, склонившись над толстой книгой.
— Что скажешь, Саят? Обрадуешь, наконец?
Шаман обернулся.
— Садись, Великий и Светлый!
Алликас вскинул голову, ибо шаман ее скрывал радости. Значит, было что сказать.
— Говори, шаман.
Саят засмеялся.
— Хорошие вести для тебя, Великий и Светлый. Долго не мог я навредить урусам, с тех пор как их стройные кони пополнили твой табун. Сегодня мой день. Я лишил светловолосых их главной силы — старого меча Грома! Радуйся, Алликас-хан, это главный шаг на пути к Волшебному Сундуку.
Но хмурился Великий и Светлый.
— Давно слышу твои речи, Саят Могучий. Речи, слова… Ничего больше. Заменят ли они Сундук? — Алликас задумчиво покачал головой.
Улыбка медленно сползла с лица шамана. Взгляд сделался едким и колючим, как высохшие травы, хан даже поежился. Снаружи жутко завывала буря.
— Пятнадцать лет я служу тебе, Великий и Светлый. Хоть раз подвел? Обманул? Не спеши, повторяю тебе. Все наши прежние дела в сравнении с этим — тьма ночная рядом с блистающим солнцем. Не спеши и верь мне, Великий и Светлый. Саят знает, что делает. Недолго уж осталось.
Алликас молчал. Не знал, что и думать. Шаман и впрямь служил ему верой и правдой. За эти годы сколько раз выручал, помогал советом и искусством своим. Но все же…
Молчал Алликас-хан…
Вдруг Саят встрепенулся, прислушиваясь. Телохранители у входа насторожились, почувствовав неясную тревогу. Сжался Алликас-хан, враз стало ему неуютно и неспокойно. Кибитка наполнилась странными негромкими звуками — шорохами, попискиванием. Зашевелились по углам аспидно-черные тени, вразнобой, каждая сама по себе.
Шаман торопливо раскуривал трубку. Приторный дурманящий дым повис в воздухе сизым причудливым маревом. Даже буря, казалось, притихла.
Зрачки Саята расползлись на весь глаз, взгляд затуманился, отрешаясь от всего, что находилось рядом. Алликас знал: в такие моменты шамана лучше не трогать и раньше всегда уходил, едва Саят начинал шаманить.
Губы могучего шевелились, произнося неведомые и непонятные слова. Дым плавал в кибитке, скрадывая очертания предметов.
В верхнем углу затрепетал узорчатый ковер; от него вдруг отделилась маленькая, с голубя, крылатая тень. Но это была не птица.
Алликас стиснул зубы и кулаки.
Существо внушало смутную тревогу. Может быть, из-за того, что слегка походило на крошечного человечка? Кожистые, как у летучей мыши, крылья сложились и повисли, словно плащ. Существо было черным, как уголь, лишь выпуклые полушария глаз слабо светились красным.
— Меч! — прошептал Саят и протянул руку.
Уродец-малютка упал на колени и странно, с хрипотцой, запищал. Шаман осторожно опрокинул его на спину, расправил крылья во весь размах. Гневный крик вырвался у него.