Рубикон
Шрифт:
— Калеки никому не нужны. Небеспокойся. Собаки вышколены.
— Вот он! — торжествующе крикнул римлянин.
В рассветной мгле мелькнула белая точка. Точка мчалась к обрыву.
— Ну, теперь ты мой! — Кассий пришпорил взмыленную лошадь. — Всю ночь проколесили, зато нашли!
Скрибоний дал знак псарям:
— Поберегите, чтоб собаки не разорвали. Тропка обрывается над пропастью... Тут мы и возьмем его.
— Пустите, я сам! — Кассий размотал аркан. Мальчик бежал к бездне. Казалось, он не сознавал ничего.
Но вдруг оглянулся... Опененные пасти огромных собак, летящие кони, и страшный римлянин с арканом в руке нагнулся, сейчас метнет...
—
Отчаянный детский крик резанул воздух, и маленький пицен бросился вниз.
— Горе нам! — Либон в суеверном ужасе схватил гостя за руку. — Ребенок призвал Мать Италию, и она услышала...
— Горе мне! — передразнил Кассий. — Мой мальчишка разбился! Тебе что?
— Горе нам, детям Ромула, — глухо повторил Либон. — Мы никогда не смирим сыновей Рима. Риму не победить Италии. Междоусобицы погубят нас... Ты забыл...
— Я ничего не забыл. — Кассий подъехал к обрыву, боязливо заглянул. — И косточек не собрать. Да... я в нем ошибся! Прыгнул в бездну, чтоб не стать рабом. Если б наши сенаторы походили на этого пастушонка, Цезарю не бывать ни консулом, ни правителем Галлии!
X
Вся Италия, окутанная покрывалом скорби, притихла. В Риме установили траур. Мужчины ходили с небритыми лицами, жены и дочери квиритов носили неподрубленные одежды, и в знак печали многие остригли косы.
Помпей, сказавшись больным, не выходил из дому. Цицерон утешал правителя, но все его красноречие было бессильным перед простой и горькой правдой — легионы Рима разбиты парфянскими ордами наголову. Даже в глухих захолустьях, на окраинах Италийского мира все говорили вполголоса, смех и шутки невольно замирали на устах и заплаканные глаза с надеждой и страхом устремлялись вдаль. Не бредет ли по дороге измученный, израненный легионер, отец, муж, брат, сын?
Женщины у колодца спешили поднести скитальцу воды и осведомиться, из какой же он центурии? Может быть, сражался плечом к плечу с их дорогими покойниками? Многие жены и матери уже получили браслеты[ 32 ] павших, но еще больше жило в томительном неведении. Хромого, обросшего колючей черной бородой центуриона наперебой угощали свежими плодами, поили чистой, как слеза матери, водой.
32
Каждый легионер имел браслет с его именем и адресом семьи. После того как легионер падет в битве и его тело найдут, этот браслет отправляли его родным.
— Моя дома? — спросил бродяга, обтирая запекшиеся губы.
— Дома-то она дома. — Пожилая женщина горестно покачала головой. — Да спешить тебе, Випсаний, незачем.
— Дети! — Легионер задрожал. — Малютка умерла? А я ее и не видел ни разу!
— Девочки все живы, успокойся
— Да что за беда в моем доме? Не тяните. — Випсаний, сдерживая стон, встал и, волоча подбитую ногу, заковылял к своей хижине.
Женщины у колодца с состраданием поглядели ему вслед:
— Такого мальчугана потерять!
— Говорят, патриций затравил его собаками.
— Привязал к столу и бил, пока мальчик не умер!
— Жаль мать, она, как безумная, бьется о землю и кричит, что не продаст сына. Хотя бы косточки нашлись!
— Где там в таком ущелье!
Дневной свет не проникал сквозь ставни. В полутьме перед каменной божницей распласталась осиротевшая мать...
— Марс Мститель! Стрела Громовая,
— Я вернулся, жена! — Оборванный, грязный стоял Випсаний Агриппа на пороге своего дома. — Что за беда стряслась над тобой без меня?
— Никакой беды! — Женщина встала и, поправляя рассыпавшиеся волосы, с тоской и болью смотрела на вернувшегося мужа. — Никакой беды. Войди в твой дом с миром.
— Где дети?
— Спят. — Она кивком указала на ворох козьих шкурок,
— А мальчуган?
— Он не живет дома.
— Не живет дома? — Легионер сделал шаг к очагу. — Где же мой сын? Почему он не дома?
— Нам было трудно, он пасет коз у Либона...
— Сходи за ним. — Випсаний сел. — Привез вот.
Он развязал заплечный мешок и вынул усыпанные бирюзой безделушки.
— Дочкам! Четырем всем..
Пицен вытащил узорную восточную шаль.
— Тебе!
Помедлив немного, достал разукрашенные парфянские сапожки на высоких каблучках и, полюбовавшись вдоволь, поставил на скамью.
— Сыну! Сходи за ним и скажи там, больше мое дитя ни на кого не будет работать! Учиться будет! Да, жена, наш Агриппа станет учиться в военной школе с детьми самых знаменитых людей! Я спас одного молодого патриция. Нес до Сирийского рубежа на своей спине, пока меня не ранили. Юноша оказался сыном начальника этой школы. Обещал: "Отец мой тебя золотом осыпет". Я отказался. Что золото, приходит и уходит! Попросил нашего Агриппу в военную школу записать. Я всю жизнь лямку тянул. Когда покалечили, стал центурионом, а он выучится и смолоду будет командиром. Что ты смотришь так на меня? Не веришь? Иди скорей на пастбище за мальчиком.
— Агриппы там нет...
— Ну, иди туда, где он работает.
— Он не работает...
— Жена! — Випсаний вспылил. — Где мой сын? Где наше дитя?
Девочки проснулись и испуганно заплакали. Они не узнавали отца.
— Ты продала его?
— Нет! — Рыдания вырвались из ее груди. — Не продала! Украли! Убили!
— Кто? Говори, кто!
— Лонгин Кассий.
— Начальник моего легиона! Кассий убил моего сына! Убил ребенка! За что?
Рыдая, она рассказала. Не проронив ни слова, Випсаний выслушал жену. Потом стал собираться. Мешок с подарками оставил на скамье, но короткий, широкий нож засунул за пазуху и все так же молча вышел.
— Куда? — Жена побежала за ним.
— Замолчи! Не уберегла! — Он ускорил шаг. Превозмогая боль, подтягивал искалеченную ногу.
На дороге Випсаний остановился. Убить обидчика всегда успеет, а ребенок лежит непогребенный... Волки, бродячие собаки, хищные птицы... У малыша такое умное личико... и глазки всегда блестели... А теперь вороны... Глухое клокотание забилось в горле отца. Випсаний свернул к ущелью.
Поросшая кустарником расщелина скрывала ручей. Кустарники поднимались по безжизненным склонам кверху. Их переплетенные ветви ослабили падение.