Рубикон
Шрифт:
— Будет тебе. — Октавиан с трудом перевел дыхание. — Ты же знаешь, что у меня с ней полная взаимность. Просто не портим друг другу жизнь ненужными оскорблениями.
Лавровая роща осталась внизу. Они шли горным лесом. Ноги скользили по опавшей хвое, и от воздуха, напоенного крепким ароматом разогретой солнцем смолы, кружилась голова.
Октавиан сделал еще несколько шагов и беспомощно прислонился к сосне. Губы его посинели. Агриппа растерянно оглянулся.
— Дальше начнутся нагие скалы, и мое чудо там. Тащить тебя на руках я не могу — потеряю равновесие. Садись на спину. На осле императору ехать непристойно,
— А разве осел прошел бы здесь?
— Прошел бы. На этих длинноухих малютках любой груз через горы переваливают.
Пояс нагих скал оказался еще круче. Октавиан зажмурился и крепче обхватил своего носильщика.
— Не цепляйся так, — остановил Агриппа, — задушишь, и не дрожи, как подстреленный заяц. Ну вот, еще немного... Слезай.
Держась за руки, они стояли на вершине. Холодный ветер дул им в лицо. Октавиан на миг прикрыл глаза рукой, потом отвел руки и радостно вскрикнул. Вдали, вся в солнечных бликах, мерцала яркая синь Адриатики, но, когда обернешься, сквозь дымку легких облачков светилась нежная, чуть зеленоватая голубизна Тирренского моря.
— Италия у ног твоих, — медленно, с несвойственной ему торжественностью проговорил Агриппа. — И она твоя! Я завоевал для тебя землю и сердца людей. И клянусь Менрвой Пряхой и Марсом Копьем Огневым, скоро весь мир ляжет у твоих ног! — Агриппа внезапно рухнул на колени и обнял ноги своего божка. — Но я хочу награды — не малой награды, мое юное божество, и ты клянись!
— Проси, — чуть слышно выдохнул Октавиан.
Он был больше испуган необычностью всего, чем обрадован обещанием бросить к его ногам весь мир.
— Клянись мне, — Агриппа поднялся с колен, — когда мы умрем, нашу власть унаследует мой сын! Клянись!
— Если он женится на моей дочери!
— Конечно! Это я и сам не прочь, лет через десять-пятнадцать — еще развалиной не буду. — Он раскатисто рассмеялся.
— Еще сколько лет мы с тобой проживем! Сколько подвигов совершим!
— Мне холодно, — умерил его восторг Октавиан.
— Спустимся — теплей будет! Давай руку!
XII
В узкую расщелину едва проникал свет. Когда глаза привыкли к полумраку, Октавиан разглядел, что пол пещеры выстлан мягким мхом, на нем брошены две медвежьи шкуры, а ближе к входу темнел треножник над грубо сложенным из камней очагом.
— Это и есть твое чудо?
— Нет, это привал. — Агриппа развел огонь и достал откуда-то из угла масло, яйца и миску с мукой, принялся печь лепешки. — Вынь из сумки у моего пояса сыр и флягу с вином. Подкрепимся, поспим, а после я поведу тебя к моему чуду. Согрелся?
Октавиан кивнул. Он был так утомлен, что и говорить не хотелось, но радовался и сказочному царству своего друга, и обжигающему теплу огня...
Когда Агриппа его разбудил, уголья под треногой, уже подернутые пеплом, еле тлели.
В ночной безветренной тишине отчетливо слышались мелодичные перепевы журчащей воды. Тысячи ручейков сбегали с вершин и, не донося свою свежесть до измученных зноем полей, терялись в горных рощах.
Держась за руки, друзья стали спускаться.
— Сюда, сюда! Еще немного налево. Зажмурься! Еще немного, а теперь гляди!
В небольшой котловине в отсветах полной луны мерцало озерко. Агриппа подошел к самому краю и зачерпнул горстью
— Попробуй! Ключевая вода! Озерко питают пять родников. Точно такие же родники поят ручьи в горах. Я велю углубить водоем, подведу к нему русла всех ручьев, берущих начало в вершинах Апеннин, а от нового водоема проведу воду в Рим. Поставлю опоры толщиной со столетний дуб и в полтора человеческих роста, а на них прикажу укрепить ложе для воды, выдолбленное из цельного мрамора. Напоим Рим чистой водой, и лихорадки исчезнут. Держи, — он сунул Октавиану в руки крепкий тонкий шнур, — сейчас уклон мерять будем!
— Ночью? — недовольно спросил Октавиан. — Озерко и вправду прелесть, и на вершине хорошо было, и в пещере, но...
— Не хочешь?
— Нет, что ты? Пойдем!
Агриппа останавливался через каждые двадцать шагов, измерял угол наклона и складывал на отмеченных местах столбики из камней.
— Завтра же людей пришлю и сам вернусь. В Риме у меня спешных дел нет, а моя Кая и без меня уедет отдыхать. Напишу ей ласковое письмо. Ей покой нужен, а не наша грызня. К сожалению, без грызни мы не можем.
Друзья спустились к соснам, потом пошли падубы, и меж ними стали попадаться дикие яблони. Их цвет уже опадал и белоснежными лепестками осыпал путников. Наконец, когда уже совсем рассвело, блеснула глянцевитая от утренних лучей плотная зелень лавровых деревьев.
— Вот и пришли. — Агриппа опустился на придорожный камень. — Чистая вода, чистая жизнь, как твой стихоплет сказал? "Засевай поле своей жизни хлебом, а не плевелами".
— Если ты поможешь, — тихо ответил Октавиан, — и на моем поле вырастет хлеб и насытит весь наш народ! Никогда не бросай меня...
Глава четырнадцатая
I
Антоний перенес резиденцию из Афин в Александрию.
Город Александра — столица ученых, поэтов и купцов — давно уже стал духовным центром эллинических стран. Держава Лагидов грозила вырасти во второй Карфаген, еще более опасный. За Египтом вставал Восток, богатый старинными людными городами, заселенными искусными ремесленниками, с развитой торговлей, с обильной сетью караванных путей. Многонациональный, но сплоченный единой великой ненавистью к завоевателям, Восток ждал... Казалось, вопль "Ганнибал у ворот!" вновь потрясет площади и улицы Вечного Города.
Но Рим стал иным, чем в дни Сципиона, Мария и даже Цезаря. Столица изменилась, и это чувствовалось во всем. Светлые многооконные дома вытеснили древние жилища-цитадели. Мрамор массивных зданий вторгся в предместья. Хижин не стало. На перекрестках зазеленели сады.
— Настала пора пахать и сеять, — заявил консуляр Марк Агриппа в Сенате. — Оборонимся от варваров, что топчут наши посевы, а земли нам уже хватит... Но сеять на этой земле я буду пшеницу, а не плевелы.
Сильвий и верные не спали ночей, корчуя "плевелы". Ко всем, кто не ценил благодеяний императора и его друга, под вечер являлся человек в сером рабьем плаще. Безымянный благожелатель настойчиво советовал недовольному жизнью в столице и новыми порядками покинуть Рим... Ослушников часто находили задушенными в собственной постели. И каждый раз правосудие оказывалось бессильным разыскать убийцу...