Рубеж
Шрифт:
– Пока нет, – ответил Жогин. – Но в штабе дивизии о нем слышал.
– И что, интересно, говорят?
– Серьезный вроде, с характером. Штабное начальство, как я понял, не очень-то к нему расположено. Даже недовольно вроде.
– А меня, знаете, фамилия смущает: Авдеев, – озабоченно сказал Горчаков. – Встречался я с одним Авдеевым на больших учениях. Посредниками были. В оценке танкового десанта разошлись. Я похвалил ребят, а он разобщенность в действиях усмотрел. Занозистый мужик. Не знаю, он ли?
После
– Луну принесли! Луну!
Жогин строго посмотрел на вошедших, спросил:
– Вы где это взяли?
Он вспомнил недавний случай, когда три солдата из горчаковского полка, возвращаясь со стрельбища, завернули на колхозный огород за помидорами. А проезжавший мимо комдив заметил это и немедленно на своей машине доставил всех троих к командиру полка. И тот ходил потом с виновниками в правление колхоза извиняться. Теперь же чуть не на каждом совещании офицеров комдив спрашивал Горчакова: «Как там огородники поживают?» А для Горчакова этот вопрос – что игла в сердце.
Сержант Ячменев, будто уловив мысли командира, торопливо доложил:
– Арбуз этот специально для вас от Николы Ероша, товарищ майор. Прямо с бахчи, говорит, сам председатель колхоза выдал.
Жогин взял арбуз в руки, покачал его, как бы взвешивая, и, опустив на пол, опять посмотрел на Ячменева, потом на Машкина.
– Значит, Никола привез? Ну и съели бы сами, товарищей угостили.
– А у них есть четыре штуки, товарищ майор, – сказал Машкин, по привычке приняв стойку «смирно».
Жогин растроганно покачал головой:
– Ну, Ерош! Ну, Никола! Полюбились ему ракетчики, как видно?
– Так он уж давно к нашей профессии склонность имеет, – сообщил Ячменев.
Ефрейтор Машкин прибавил:
– Ему характеристика с места работы помешала.
– Плохая, что ли? – спросил Жогин.
– Наоборот. Начальство так его в ней расхвалило, прямо незаменимым водителем представило.
– Заслужил, значит, вот и представило. А как же она помешала ему, интересно?
– Очень просто, товарищ майор. Комдив приметил эту характеристику – и враз Николу за руль… на свою машину, конечно. Вот и поломались у Николы все его планы.
Жогин рассмеялся:
– Ох и сочинители вы, друзья боевые! Надо же! Положительная характеристика вдруг человеку карьеру испортила. Непостижимо, честное слово.
Ячменев и Машкин переглянулись, начали объяснять:
– Но ведь он, Никола, мог бы уже оператором быть.
– Даже наводчиком первоклассным.
– А командиром пусковой установки не мог? – шутливо спросил Жогин. Но тут же с сочувствием сказал: – Ничего, ребята, не горюйте, у Николы все еще впереди. Будут стремление и упорство – Ломоносовым станет. А сейчас… сейчас у него тоже дело ответственное.
Ячменев и Машкин улыбнулись, как бы ответив:
– А теперь, – сказал Жогин, – тащите арбуз на стол в большую комнату!
Ячменев и Машкин ушли перед самым отбоем, Машкин уже в дверях сказал:
– Посидеть бы до утра, товарищ майор. Может, до чего-нибудь и докопались бы. Давайте рискнем?
– До утра, говорите? – задумчиво переспросил хозяин. – Сломать внутренний распорядок, значит, предлагаете? И это в присутствии секретаря комсомольской организации! Храбрый вы человек, Машкин.
Ефрейтор сконфуженно поежился.
– Извините, товарищ майор. Увлекся.
Жогин с деланой серьезностью спросил Ячменева:
– Как вы смотрите, сержант, извиним?
– А что делать? Не исключать же его из нашего научного общества? – шутливо ответил Ячменев.
– Верно, исключать нельзя. А творческий запал давайте, товарищи, сохраним до завтра…
Оставшись один, Григорий вынул из кармана письмо, которое получил еще днем, но неотложные служебные дела помешали его прочесть.
«Ожидали мы тебя, сын, вместе с семейством сперва в июле, потом в начале августа. А теперь и не знаем, надо ли ожидать. Уж очень ты деловым стал, находясь под покровительственным крылом своего знаменитого опекуна Мельникова. Ведь этак можно и вовсе позабыть родителей. Хотя бы о матери подумал. Она ведь опять целую плантацию цветов завела для Машеньки. Поливает целыми днями и все надеется, что вот-вот увидит среди них свою любимую внучку…»
Григорий отвел руку с письмом в сторону, запрокинул голову на спинку кресла. В памяти всплыли река с крутыми берегами, небольшой, в три комнаты, домик в окружении многолетних берез и кленов. Над крышей домика густо переплетенные ветви, сквозь которые даже ливневые дожди пробиваются не сразу.
Представил и большой цветник, разбитый матерью, и Машеньку, с головой утонувшую в алых тюльпанах и нарциссах. И ему стало жаль мать, жаль, что труды ее и надежды оказались напрасными.
«…Давно собираюсь, сынок, потолковать с тобой обстоятельно, по-родительски. Здесь, вдалеке от армейской жизни, я много думал, по-разному подходил к поворотам собственной судьбы. Да и ты уже не юнец, вполне сможешь наконец понять, что не всякая ладонь, которая гладит, ласковая. Случается и по-другому. А чтобы потолковать об этом с глазу на глаз, не увиливай в отпуск ни в какие Гагры, а изволь прибыть к отцу-ветерану, как только будет возможность».
Мысли Григория снова перенеслись в родительский дом, в небольшую отцовскую комнату, похожую скорее на служебный кабинет, нежели на жилье. Справа чуть ли не во всю стену висит карта времен Великой Отечественной войны с маршрутами действий знаменитого конного корпуса генерала Белова. На столе двумя стопками возвышаются книги крупных военных начальников. Здесь же – маленькая книжица без обложки, с пожелтевшими листиками. Это старый воинский устав, дорогой хозяину потому, что пронес он его через многие годы своей нелегкой армейской службы.