Розы на снегу

Федоров Виктор Александрович

Эти стихи записаны в городе Велиже, где в братской могиле покоится прах Игоря Глинского.

Юрий Кринов

«ЧТО ВИДЕЛА, ВОСТРОГЛАЗАЯ?»

Мы ехали в пригородном автобусе в Петрокрепость. Справа катила волны Нева. Мелькали поселки. Понтонная, Ивановское, Отрадное…

Мой сосед, пожилой мужчина, неотрывно смотрел в окно.

— Знакомые места? — спросил я его.

— Да. Воевал здесь.

Разговорились.

— Под Ленинградом

я был недолго, — неторопливо рассказывал Николай Ильич Тебеньков. — Случилось так, что наш батальон попал в окружение. Пройти через линию фронта не смог. В лесах встретился с партизанами, да так с ними и остался.

Николай Ильич замолчал, отвернулся к окошку. Видно, какие-то воспоминания растревожили его.

Песчаные карьеры закрыли берега Невы. Следующей остановкой было Павлово — небольшой рабочий поселок.

— Вот видите, как бывает, — неожиданно оживился Тебеньков. — Десятки раз проезжал через Павлово и не знал, что здесь живет наша разведчица Женя Афанасьева — Евгения Петровна Егорова теперь.

1

Вскоре я вновь побывал в Павлове. В клубе завода вручали юбилейные медали ветеранам войны. Зал был полон.

Награжденных было много, и секретарь парткома, не ожидая, пока в зале наступит тишина, называл очередные фамилии: «…Дмитриев Николай Петрович… Егорова Евгения Петровна…»

Откуда-то из задних рядов, вслед за грузным мужчиной в кителе военных лет, поднялась женщина. Хрупкая. Невысокого роста. Тонкий профиль. И даже серебристые ниточки в смоляных волосах не старили ее.

«Неужели та самая разведчица, о которой говорил Тебеньков?» — мелькнула у меня мысль.

В перерыве я подошел к ней:

— Евгения Петровна Егорова?

— Да! Откуда вы знаете меня?

Я рассказал о моем случайном разговоре с Тебеньковым. Глаза ее потеплели.

— Ой! Что ж мы стоим? Идемте присядем.

Мы отыскали свободный диванчик у окна и сели.

— Так вы познакомились с Николаем Ильичом? А знаете ли, что это за удивительный человек? А о нашем командире Дмитрии Васильевиче Худякове слыхали?

— Может быть, вы и о себе расскажете, — попросил я Евгению Петровну.

— О себе?!

— Ну да. Как вы, скажем, жили до войны?

— Жили мы здесь же, в Павлове. У отца был свой домик и куча нас, ребятишек. Жили хорошо. Дружно. Росли. Учились. У старшей, Варвары, уже своих четверо стало. Брат в армии служил. Я седьмой класс кончала…

Где-то заиграла радиола, и молодежь потянулась на танцы. Евгения Петровна посмотрела на нарядных девушек, вздохнула, поправила прическу.

— И все рухнуло. За какой-то месяц, — продолжала опа глуховатым голосом. — Осенью сорок первого фашисты были уже в Павлове. Оставили мы под яблонькой в саду могилки отца, сестер, племянников и подались в Отрадное. Мать, Шура, Валя и я. Потом нас гнали дальше. Куда? Зачем? Никто не знал. Мы шли от деревни к деревне, пока не попали в Крутцы. Дальше двигаться не могли. Сил не было.

Зимой 1942/43 года 3-я Ленинградская партизанская бригада вела непрерывные бои в Славковском, Сошихинском, Пожервицком

районах. Молва о партизанских делах дошла и до Крутцов. Говорили разное. Будто много их. А вслед за партизанами идет Красная Армия. Женя часто донимала сестру:

— Валь, а какие они? Небось бородатые…

— Не знаю.

— На конях, наверное?.

— Может быть.

Часто Женя думала: «Кончится война, спросят: что я делала эти годы? Ждала наших. А другие, скажут они, боролись с врагом. Хорошо бы к своим уйти».

Евгения Егорова.

Но уходить было некуда. На руках больная мать. И наутро начиналось все снова: искать, что сварить на обед, где-то раздобыть дров… Но вот однажды вечером к Афанасьевым прибежала Женина подружка:

— Женя дома?

— Зачем тебе она на ночь-то глядя? — сердито спросила мать.

Женя услышала голос Нины и выскочила в сени.

— Одевайся. В школе собрание. Партизаны приехали.

Накинуть старый полушубок, всунуть ноги в разбитые валенки — минутное дело.

В натопленном классе народу набилось полно. Сидели на уцелевших партах, на подоконниках, на колченогих табуретках и прямо на полу. Возле классной доски стол, накрытый кумачом. За столом трое в кубанках с красными ленточками.

— Товарищи! — говорил рослый широкоплечий партизан. — Теперь я должен сообщить насчет Ленинграда. Это враки фашистские, что город Ленина сдался. Правда, трудно сейчас ленинградцам, очень трудно. Но оборона города надежная. И близок час его избавления…

В комнате кто-то всхлипнул. Женя слушала, боясь пропустить хоть слово. Нет, не может она больше сидеть в Крутцах.

После собрания народ расходился не спеша. Девушки ждали удобной минуты подойти к партизанам.

— Вам что, востроглазые?

Нина подтолкнула подружку.

— Дядя, примите нас в партизаны. — Женя старалась говорить спокойно.

Партизан улыбнулся. Хитро прищурился.

— Нельзя, девочки. Живем мы в сугробах, спим в болотах.

— Возьмите, — настойчиво просила Женя.

Он посмотрел в ее грустные глаза, сердцем почувствовал — девушка ко всему готова.

— Присядь-ка, расскажи о себе.

Женя, глотая слезы, рассказала, как зимой пешком прошла она с матерью почти четыре сотни километров, как ее хотели угнать в Германию, как похоронили отца и старшую сестру.

Партизан слушал, хмурил брови.

— Хорошо, еще увидимся…

2

Николай Ильич Тебеньков после той встречи в Крутцах стал присматриваться к девушкам. Заместитель командира полка по разведке не торопился с заданиями. Он был достаточно осторожен и осмотрителен. Не зря же считал себя учеником самого Александра Германа, чей природный дар и талант разведчика восхищал всех, кто соприкасался с ним по опасной и трудной работе в тылу врага.